Улачжайту взглянул на князя. Князь кивнул. Улачжайту важно произнес:
— Достойный князь Дугай согласен с почтенным наместником, так как такое решение не угрожает достоинству ни одной из сторон.
Распахнулись тяжелые двери с изображениями рогатых духов, и при раскатистом уханье бубнов и звуках труб взорам хуннов предстал обширный квадратный зал, стены и потолок которого были украшены разноцветными изображениями фантастических растений и животных. У дверей и вдоль стен замерли похожие на статуи воины с длинными копьями и круглыми щитами, в железных шлемах, украшенных перьями и лошадиными хвостами. Между ними на глинобитном возвышении на роскошных коврах и подушках восседали динлинские князья и старейшины в богатых одеждах. Посредине зала под балдахином сидел средних лет полный человек в роскошном халате, шитом золотом и серебром. Черные с проседью вислые усы обрамляли плотно сжатые губы. Живые глаза выражали проницательность и недюжинный ум. За его спиной стояли двое слуг, один из которых держал в руке опахало, другой — церемониальный зонт.
Это был Эллей — военачальник одного из степных родов, покоренных хуннами, позднее поставленный наместником кагана в земле Динлин. При виде хуннов он быстро поднялся с места и направился навстречу Узун-Дугаю. Они встретились посредине зала и одновременно склонились друг перед другом.
Затем заговорил Дугай:
— Мир дому наместника! Здоров ли он и его семья? Счастливы ли его подданные? Множатся ли его стада? Хорош ли урожай на его полях?
— Мир князю Дугаю, — ответил Эллей. — Благодарение богам, я здоров, как и моя семья. Подданные мои счастливы. Воины крепки. Страна благоденствует и процветает! Но здоров ли князь? Благополучен ли его путь через горы? — При последних словах на губах наместника промелькнула едва заметная усмешка.
Дугай поморщился. Благополучен ли был его путь? Нет, определенно здесь все знают о его поспешном бегстве и потерях и вежливо дают это почувствовать! Между тем, пока проходил взаимный обмен приветствиями, старейшина рода Оленя проговорил вполголоса, обращаясь к князю племени Огненного Кольца:
— Думаю, почтенный, что динлинам не стоит уподобляться неразумным черепахам, панцири которых стали прочным основанием для трона степняка Эллея. Еще недавно он был верным пастухом хуннов, гнавшим наши стада в ставку кагана. А ныне он сам призвал хуннского князя с его ордой в сердце нашей земли!
— Поверь мне, старейшина, — ответил седобородый князь, — что ты глубоко заблуждаешься. Сытый зверь не выходит из логова. Почему набеги хуннов на нашу землю почти прекратились в последние годы? Потому что каганы вовремя получали дань.
Но вся ли дань попадала в ставку каганов? Видел ли ты прекрасное вооружение воинов Эллея? Знаешь ли ты, как оно попало сюда из страны массагетов, из земли исседонов[19] и Хорезма? Подумай и сообрази! Разве ты забыл, что два набега наших племен на хуннов были предприняты по совету правителя? Сейчас хунны грызутся между собой за власть, и Узун-Дугай будет нашей стрелой, направленной в сердце державы Хунну!
На второй день пребывания Узун-Дугая во дворце наместника над котловиной низко нависли свинцовые тучи. Несмотря на холод, и Эллей и хунны торопились принести клятву «о мире и родстве». В этот день жители ставки Эллея могли видеть массивную колесницу с крытым верхом, запряженную четверкой лошадей, в которой за спиной возницы сидел наместник, закутанный в огромную медвежью шубу. Рядом с колесницей гарцевал одетый в овчинный полушубок и теплый, украшенный лисьими хвостами треух Узун-Дугай. Сзади отдельными конными группами двигались знатные хунны, динлины и воины охраны.
Выехав за город, процессия стала подниматься по склону горы. Ветер бросал пригоршни снега, тут же сдувая его с горы. Под ногами шуршали прибитые к земле тонкие желтые травы. У подножия проносились серые ветвистые комки перекати-поля. Эллей плотнее кутал лицо в косматый воротник, Узун-Дугай отворачивался от ветра, загораживаясь шеей коня.
Наконец достигли вершины. Эллей сошел с колесницы. Узун-Дугай легко спрыгнул с седла. Оба встали рядом. За ними полукругом расположилась знать. Перед ними встали два шамана — хунн и динлин. Один из воинов подвел к Узун-Дугаю белого жертвенного коня. Эллей подал знак начинать. Динлинский шаман поднял лицо и воскликнул:
— О, владыка неба, внемли почтительнейшим слугам своим. Услышьте нас, духи воздуха и земли, вод и гор, диких зверей и стад!
— Не лишайте нас милостей своих, великое небо и земля, солнце и луна! — откликнулся хунн.
Далее заговорили Эллей и Дугай:
— Перед лицом всех перечисленных богов стран Динлин и Хунну! Отныне дом Динлин и дом Хунну будут составлять один дом. Зла друг против друга иметь не будут. Преступников и изменников, из дружественной страны бежавших, принимать не будут. Я, правитель земли Динлин, западный чжуки-князь, обязуюсь помочь князю Дугаю вступить на престол хуннской державы.
— Я, князь Дугай, помня об оказанных мне динлинами услугах, обязуюсь, став каганом: поднимать оружие против врагов страны Динлин, не точить стрел против ее друзей, купцов, едущих в землю Динлин и обратно, пошлинами не облагать, заботиться о безопасности их караванов, ежегодно присылать ко двору правителя в знак дружбы и родства коней и коров, верблюдов и овец, шкуры и ткани, золото и оружие. Кто нарушит эту клятву, да будет наказан свыше и потомство его из рода в род!
— Да будет так! — воскликнул динлинский шаман. — Договор этот, записанный на языке динлинов, будет вручен князю Дугаю; записанный на языке хуннов будет вручен правителю земли Динлин, сверх того, он будет выбит на каменном обнажении этой горы!
Узун-Дугай взмахнул мечом, и через минуту жертвенный конь упал бездыханно. Один из воинов подошел к Дугаю с чашей вина. Эллей знал, что эта чаша сделана из отпиленной верхней части черепа славнейшего воина исседонов, убитого в бою дедом Узун-Дугая. Снаружи она была украшена пластинками листового золота.
Князь опустил в чашу конец меча, еще дымящегося от крови. Затем отпил глоток и с поклоном передал чашу Эллею. Тот, слегка коснувшись влаги губами, вручил ее одному из динлинских старейшин. Чаша пошла по кругу. Вино, смешанное с кровью жертвенного коня, скрепляло произнесенную клятву.
Когда процессия двигалась обратно в город, хуннский старейшина Тудаменгу, приблизив лицо к Улачжайту, спросил его тихим прерывающимся голосом:
— Неужели Узун-Дугай решится бросить державу хуннов к ногам северных варваров? Я отказываюсь быть пособником такому позору!
