Проклинаю тебя и буду проклинать до тех пор, пока сердце твоё чёрное светом и любовью не наполнится…
Потом, не выдержав адской боли, я потеряла сознание. А когда очнулась, матери рядом не было. Позже я увидела рядом с печью её одежду. Она бросилась в печь, сожгла себя заживо, потому что не могла стерпеть той боли, которую я ей причинила.
Я просидела на лавке до глубокой ночи. А потом зажгла лучину и, поставив её на окно, взглянула на своё отражение в стекле. То, что я там увидела, потрясло меня до глубины души. Освещаемая слабым мерцанием свечи, из окна на меня смотрела дряхлая старуха с длинными седыми волосами. Огромный горбатый нос изуродовал моё лицо, на спине вырос уродливый горб, который вдобавок был очень тяжёл и тянул меня книзу. Руки мои покрылись бородавками и гниющими язвами, которые должны были напоминать мне обо всех тех жизнях, которые я загубила ими.
Мать превратила меня в чудовище, в настоящую Бабу Ягу. Только глаза мои она оставила прежними. Они и теперь такие же яркие, как были тогда, когда я была молодой, задорной девчонкой. Не знаю, почему она так сделала. Может, чтобы я, смотря в своё лицо, всегда помнила о том, какой была когда-то? Эх… В юности мало кто задаётся вопросом: какими будут мои глаза, когда я пройду множество жизненных троп? Если я изменюсь, изменятся ли они вместе со мной или останутся прежними?..
Я больше не могла выйти из дома. Люди, едва завидев меня, начинали кричать от страха и кидаться камнями. А потом мой дом и вовсе сожгли, я чудом осталась жива. Лишившись крова над головой, я пошла куда глаза глядят. По дороге к лесу к моим ногам вдруг выбежал маленький, больной, голодный котенок. Видно, кто-то из деревенских выбросил его подальше от дома, чтоб не нашёл дороги назад. Странно, но мне этот котёнок напомнил меня саму, и я не удержалась, подобрала его, сунула за пазуху и пошла в лес вместе с ним.
Шла я, шла, прошла лесами мимо нескольких деревень, а когда дошла до глухой, непроходимой чащи, то поняла, что тут самое место для такой, как я. Сначала я соорудила себе шалаш из еловых ветвей. Спала на земле, питалась кореньями, грибами да ягодами. А через несколько лет кропотливого труда и неумелого строительства у меня вышла неказистая избушка – уютом не блещет, зато самое то для Бабы Яги.
Я не винила мать за проклятье. Но когда я впервые услышала из печи, которую сложила сама, её строгий голос, злость и обида вернулись. Сперва я хотела тут же разломать печь, но как жить-то без печи? Никак! Так и стала потихоньку обживаться в своей избушке.
Однажды случилось так, что я пошла до ближайшей деревни, чтобы попросить у кого-нибудь из людей немного зерна или репы на посадку. Мне нужен был собственный огород, но сажать было нечего. Дойдя до деревни, я постучалась в первую избу, стоящую на краю. Мне открыла дверь заплаканная женщина. К моему удивлению, она не испугалась меня и даже откликнулась на мою просьбу, отсыпала в платок немного зерна и семян репы.
– Чего ты ревёшь? Муж, поди, побил? – спросила я, собираясь уходить.
Она покачала головой, мол, нет. И тут до моих ушей донёсся слабый писк, будто мышь пищала. И женщина не выдержала, из глаз её покатились слёзы, и она сказала сквозь рыдания.
– Дитя у меня больное родилось! Не знаю, что делать с ним! Не спит, не ест, всё только хрипит. Я уж его и салом растирала, и в баню носила – всё без толку.
– Давай его мне. Я его в лес унесу. Скажешь родным, что помер ребятёнок твой.
Женщина задумалась, прижала руки к груди, а потом всхлипнула.
– Работать не могу, муж меня бракованной прозвал. Даже родители – и те сказали, что им такой внук не нужен! Беда, да и только, – скорбно проговорила она.
– Давай-давай, неси мне его, – повторила я. – Всяко лучше, чем страдать. Ты через год другого родишь – здорового, крепкого. А с этим только намучаешься, изведёт он тебя своей хворью и всё равно помрёт потом.
Женщина всхлипнула, высморкалась и ушла в дом. Спустя несколько минут она вынесла оттуда крошечного младенца, завёрнутого в старую пелёнку. Я взяла ребёнка из её рук и пошла прочь со двора. Женщина отвернулась, согнулась пополам, завыла.
– Скажи, а ты его у себя оставишь? – вдруг закричала она мне вслед и сделала несколько шагов ко мне навстречу.
Я обернулась, страшно оскалилась и ответила:
– Я его съем!
– Ты что же, Баба Яга? – испуганно воскликнула женщина, всплеснув руками.
– Да, – ответила я.
Зло усмехнувшись, я развернулась и пошла к лесу, прижимая к себе младенца. Женщина остолбенела, открыла от изумления рот, а потом ноги её подкосились, и она села на землю. А я пошла своей дорогой – так быстро, как только позволял тяжёлый горб, который вечно тянул меня к земле.
Женщина смотрела мне вслед до тех пор, пока я не скрылась из вида. Но она не кинулась следом за мной, не выхватила у меня из рук своё дитя. Она, мать, молча смотрела, как её ребёнка уносит в лес злая старуха, Баба Яга. Кто же из нас в ту минуту был страшнее – я или она?..
Глава 8
Разлука
Япринесла ребёнка в свою избушку и в полной растерянности положила его на стол, не зная, что с ним делать. Ребёнок едва дышал, кожа его была бледно-серого цвета, как осеннее небо, а из маленькой груди слышались страшные хрипы.
Я смотрела на младенца, и руки мои дрожали от волнения. Зачем я забрала его у матери? Зачем принесла его, умирающего, в лес? Я не знала этого. Как будто мои руки сделали это сами. А что делать теперь – этого я не знала. Чёрный кот, которого я звала Угольком, вдруг неожиданно и громко мяукнул, и я вздрогнула от этого звука. Кот запрыгнул на печь, и тут вдруг в печи вспыхнул огонь сам по себе, без каких-либо действий с моей стороны. Я так и обомлела. Яркое пламя заплясало вокруг поленьев, и печь стала дышать на меня странным жаром – он грел, но не обжигал.
– Захария, опять дитя хочешь испечь? – услышала я голос матери, доносящийся из печи.
Я ничего не ответила, я стояла и молча смотрела на печь.
– Давай-ка сначала тесто ржаное замеси, ребёнка травушками натри да в тесто заверни, а потом уж в печь клади.
Я сидела и не шевелилась. Но тут руки мои словно зажгло огнём, они словно опять стали делать всё сами. Вскрикнув, я поднялась с лавки и стала месить тесто. Потом взяла лечебные травы, растёрла их в ступке с маслом, обмазала ими серое тельце младенца и завернула его в тесто, как научила мать. Положив ребёнка на лопату для хлеба, я в нерешительности замерла у печи. И тут из неё снова послышался голос.
– Захария, опять дитя печёшь?
– Опять пеку, – отозвалась я, – так что дыши жаром пуще, печка-матушка.
– Пеки-пеки, Захария, да вспоминай, за что наказана!
Я опустила голову и промолвила едва слышно:
– Помню-помню, как забыть-то?
Сказав так, я тут же сунула лопату с ребёнком в печь. Огонь вспыхнул ярко, обдал моё лицо жаром. Я отпрянула, села рядом на лавку, не зная, куда деть руки от волнения. Младенец сначала лежал тихо, а потом закричал. Я вздрогнула, подскочила к печи, схватилась за рукоять лопаты, но не смогла её вынуть, как ни дёргала черенок. Лопата словно приросла.
Тогда я заглянула в печь. Изнутри на меня дунул такой жар, что я задохнулась, упала на пол, хватая ртом воздух. А потом ребёнок затих. Я поднялась на ноги и трясущимися руками снова схватилась за лопату. На этот раз я вынула её без малейших усилий.
Поставив лопату на стол, я опустилась на лавку, тяжело дыша. Я столько раз бросала нерождённых детей в печь – без страха, без сожаления. Но теперь мне стало жутко от того, что я своими руками погубила невинного младенца, сожгла его живьём…
– Посмотри-ка, Захария, не перепеклось ли дитя?
Голос из остывающей печи прозвучал так неожиданно, что я снова вздрогнула всем телом. Сжав кулаки и пересилив свой страх, я подошла к столу. Ребёнок, плотно закутанный в ржаное тесто, был похож на продолговатый, румяный каравай. Я осторожно убрала тесто с личика, потом освободила тельце ребёнка. И тут он взмахнул тонкими
