лежала, не шевелясь, мечтая умереть здесь и сейчас.
– Помру, и хоронить не придётся – избёнка моя и так уж вся перекосилась, получше всякой могилы будет, – прошептала она, – да и некому меня хоронить.
Чёрный кот, не сводивший внимательных жёлтых глаз со своей старой хозяйки, протяжно мяукнул.
– Как помру, к деревне иди, авось кто приютит тебя. Ты животинка умная, пригодишься кому-нибудь! – сказала Захария и, взглянув на кота, вдруг издала странный звук, похожий не то на кашель, не то на скрип.
А потом из её синих глаз выкатились две слезинки. Она вытерла их морщинистыми ладонями.
– Как же щиплет глаза! Давно я не плакала, совсем уж от слёз-то отвыкла! – всхлипнув, проговорила Захария.
А потом она, дав волю чувствам, скопившимся внутри, разрыдалась, уткнувшись безобразным, сморщенным лицом в подушку, набитую соломой. Кот внимательно смотрел на неё, и, казалось, в уголках его раскосых глаз тоже блестят слёзы.
Вдоволь наплакавшись, Захария стала ждать смерти. Но смерть всё никак не приходила. Наоборот, ей внезапно стало легче дышать, а потом она заметила, что остатки кровоточащих язв на её руках зажили, затянулись тонкой, розовой кожей. Боль, которая постоянно терзала её, исчезла. Старуха хмыкнула удивлённо, но с лавки не встала.
* * *
Дни сменяли друг друга. Захария не ела, не пила и почти не вставала с лавки. И вдруг, в одно утро она услышала странный звук: сквозь приоткрытую дверь с улицы доносился громкий стук и плач ребёнка. Уголёк тут же соскочил с лавки и выбежал на улицу, громко мяукая и приветствуя незваных гостей.
Старуха, не веря своим ушам, снова прислушалась и, убедившись, что возле избушки действительно плачет ребёнок, вышла на крыльцо, едва переставляя дрожащие от слабости ноги. Глаза её сначала ослепли от яркого солнца, а потом стали круглыми от удивления: возле избушки с молотком в руках стоял Егор, муж Июлии. Ловкими, умелыми движениями мужчина чинил крыльцо и забивал гвозди в свежие доски.
– Разбудил, поди? Совсем крыльцо-то перекосилось! Сейчас быстренько поменяю сгнившие доски, – сказал он, а потом, широко улыбнувшись, поприветствовал Захарию, как ни в чем не бывало: – Здравствуй, бабушка! Как здоровьице? Рад познакомиться, мне жена про тебя много рассказывала!
– Хорошего или плохого? – скрипучим голосом спросила старуха.
– Хорошего, конечно!
Егор засмеялся, и из-за его широкой спины тут же показалась Июлия с ребёнком на руках. Мальчик плакал, и она, поднявшись по ступеням, сказала:
– Проголодался наш Сашенька. Пойду, покормлю его в избушке, чтоб комары не мешали. Здравствуй, бабушка!
С этими словами Июлия прошла мимо Захарии, которая смотрела на неё, удивлённо выпучив глаза. Какое-то время старуха стояла на месте не шевелясь, наблюдая, как Егор ловко чинит крыльцо. А потом она прошла в избу следом за Июлией.
– Что же вы? Зачем явились? – спросила старуха.
Мальчик в руках Июлии заметно поправился с тех пор, как она унесла его отсюда. Он жадно сосал материнское молоко, громко причмокивая пухлыми губками. Июлия подняла голову, посмотрела на Захарию и улыбнулась.
– А вот зачем! – воскликнула она, – Мы тебя забрать отсюда хотим, бабушка…
Бабушка! Это слово обожгло Захарию. Давно уже Июлия не звала её так, она уже и отвыкла.
– Пойдём с нами в деревню, будешь жить в нашем доме. Мы за тобой ухаживать будем, – радостно проговорила Июлия.
– Жить с вами в деревне? – удивилась старуха.
– Да. Одной-то тебе в лесу тяжело уже.
– А как же Егор? Он-то, поди, запротивится, – растерянно произнесла Захария.
– Это Егор и предложил тебя к нам забрать, бабушка, – Июлия расплылась в улыбке, – добрый он у меня. А как узнал, что ты Сашеньку нашего от смерти спасла, так всё только и рвался благодарить тебя.
Захария подошла к окну и посмотрела на лес, стоящий вокруг избушки густой стеной.
– Благодарность – это хорошо, да только не пойду я никуда отсюда. «Спасибо» вашего мне вполне достаточно, – тихо проговорила Захария.
– Прошу, пойдём! Поверь, мы будем только рады!
– Да куда ж я пойду из своего дома? – возмутилась Захария. – Да и Уголёк, куда ж его…
– Мы и Уголька возьмём, – Июлия взглянула на кота, который сидел у двери, обернув вокруг себя длинный хвост. – А то, смотри-ка, как он у тебя, бедненький, похудел да облез весь!
– Этот кот старше тебя, Июлия, – тихо ответила Захария, – коты столько не живут, сколько он прожил. Иногда я смотрю в его жёлтые немигающие глазищи и мне кажется, что он и не кот вовсе.
Захария замолчала, и они вместе с Июлией стали смотреть на кота, который дремал у двери, прикрыв глаза, но тем не менее всё время водил ушами, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы.
Потом, отняв уснувшего сына от груди, Июлия аккуратно переложила его на печь, подошла к Захарии и обняла её за плечи.
– Пойдём с нами, – тихо попросила она.
Захария подняла голову и взглянула на неё своими пронзительно-синими глазами.
– Нет, не пойду, не упрашивай.
Голос старухи прозвучал так уверенно, что Июлия не стала больше спорить. Починив крыльцо, приготовив еду и наносив ей в избушку воды из колодца, они с Егором ушли. Но с тех пор стали приходить постоянно. Помогали по хозяйству или просто приносили гостинцев и сладких пирогов. Июлия всё чаще стала просить Захарию подержать Сашеньку, а сама хлопотала у плиты: готовила или мыла грязную посуду. Однажды Захария, уложив спящего ребёнка на печь, подошла к Июлии и сказала:
– Я верю, что вы мне за сына шибко благодарны. Но не надо сюда больше ходить. Хватит с меня ваших благодарностей. Поблагодарили, и хватит.
– Не переживай. Нам нравится тебя навещать, – хлопоча у плиты, ответила Июлия.
– А я говорю – не ходите, – снова повторила Захария, и голос её прозвучал резко и недружелюбно.
– Почему? – удивилась Июлия.
Старуха обернулась и взглянула в лицо Июлии.
– Я знаю, кто я. И ты теперь тоже знаешь, кто я. Зачем же тебе, такой доброй, такой хорошей, нужна такая, как я? Я Баба Яга! Я тебя, Июлия, не люблю и никогда не любила! – зловещим, хриплым голосом проворчала она.
– Ну и не люби! – внезапно резко огрызнулась на неё Июлия. – Не люби, я тебя не заставляю!
– Я тебя у матери родной отняла! Я тебя столько лет обманывала! А ты всё ходишь и ходишь сюда, смотришь на меня своими добрыми глазами. Зачем? – в голосе Захарии послышалось искреннее удивление.
– Да потому что я люблю тебя!
Старуха вдруг замолчала, смутилась, плотно сжала губы. А Июлия подошла к ней и положила руку на сгорбленное, поникшее плечо.
– И я не верю в то, что ты меня не любишь.
– Это ещё почему? – недовольно воскликнула Захария. – Мало я тебе понарассказывала?
– Да, ты вредная, сумасбродная, злая и непримиримая старуха, но в тебе живут светлые чувства, просто ты боишься их выпустить наружу.
– Уходи-ка отсюда, Июлия! – вдруг ни с того закричала Захария. – Уходи, или я сама прогоню тебя поганой метлой!
Старуха взяла со стола смазанный жиром противень, который Июлия приготовила для того, чтобы разложить на нём пирожки с капустой, и с грохотом швырнула его на пол. Июлия вздрогнула, а Сашенька, спящий на печи, проснулся и заплакал, испугавшись шума.
– Уходи, Июлия! – снова что есть мочи завопила Захария и, тяжело рухнув на лавку, обхватила голову руками.
Ей не хотелось, чтобы Июлия видела её слёзы, вызванные слабостью, которая одолевала её в последнее время. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть, как Июлия с Егором уходят прочь от её избушки, унося с собой Сашеньку. Она боялась, что взглянет на них и не выдержит, окликнет Июлию. Захария боялась признаться себе в том, что действительно привыкла к тому, что Егор и Июлия заботятся о ней, а когда их долго нет, в груди у неё появляется странное, беспокойное чувство, похожее на тоску.
Но теперь всё: она прогнала их из своей чащи, значит, можно не бояться чувств, которые пугали её и делали слабой. Теперь, зная, что больше никто не потревожит её, Захария снова легла на лавку, и чёрный кот устроился у её ног.
– Скорей бы помереть, Уголёк, – вздохнула старуха.
Кот даже не повёл ушами, не взглянул в её сторону, словно обижался. Он свернулся в клубок и уснул. А Захарии не спалось, мысли её то и дело возвращались к Июлии. Снова и снова она обдумывала её слова о том, что в ней, Бабе Яге, есть светлые чувства. А ведь она всегда думала, что последние светлые чувства вытекли из неё когда-то давно, вместе со слезами после последнего, девятого по счету, выкидыша. Нет, Июлия ошибается, нет в Захарии ничего светлого, лишь сплошная тьма.
Старуха села на лавку и погладила кота по спине. И вправду Уголёк сильно осунулся, исхудал. А его
