замечает, что прогулка его успокаивает, хотя после всего, что произошло за последние два часа, его бы успокоило что угодно. Важнее другое – парк кажется ему
правильным, прямо как «Чекер», как люди, которые помогли ему на вокзале, как то чувство причастности к этому городу, который кажется ему столь необычным и живым. Одолевшая его потеря памяти на удивление выборочна. Он помнит, как посещал города, обладавшие похожей странной живостью. Париж, Каир, Токио. Однако ни в одном из них он не чувствовал, что этот город создан для него. Словно везде, куда он приезжал или где жил прежде, он был в гостях и лишь теперь оказался дома.
На одном из пересечений тропинок находится карта. Мэнни дивится размерам этого парка, а затем его взгляд цепляется за слова «Тюльпанное дерево парка Инвуд-Хилл». В тот же миг Бел подходит ближе, тычет пальцем в изображение и, подавшись вперед, вчитывается в микроскопический текст рядом с ним.
– «Согласно легенде, – читает он, – в тысяча шестьсот двадцать четвертом году на этом месте, в индейской деревне, Петер Минёйт[3] купил остров Манхэттен у индейцев за бусы и безделушки общей стоимостью приблизительно в шестьдесят гульденов». Судя по всему, там еще росло большее дерево, но оно умерло в тысяча девятьсот тридцать втором. Ага, так, значит, это здесь твои предки начали прибирать к рукам эти земли. – Он усмехается и имитирует голос Эдди Иззарда: – «Флаг у вас есть? Нет? Тогда, будьте добры, один остров, сдачу можете оставить себе. И вот вам в придачу оспа и сифилис».
По коже Мэнни бегут мурашки. Почему? Он не знает, но, будучи не в силах отвести взгляд от изображения на карте, машинально отвечает:
– Кажется, повальные эпидемии начались на пару веков раньше. Колумб их завез.
– Точно, точно, в тысяча четыреста девяноста втором. Доплавался по океану. – Бел отходит и потягивается. – На этом, кажется, можно и закончить. Хочешь, посмотрим на тот архиважный камень, а потом пойдем домой?
– Конечно, – говорит Мэнни. Что-то подсказывает ему, что камень тот намного важнее, чем кажется.
Архиважный камень находится неподалеку от входа в парк, там, где к лиману Спайтен-Дуйвил примыкает большой луг. Когда они подходят к памятнику, Мэнни замечает, что тот, по сравнению с другими, довольно непримечательный: обыкновенный валун высотой примерно по пояс, окруженный голой землей и кольцом грязного бетона. Он расположился на пересечении нескольких мощеных дорожек, и от него открывается красивый вид на лиман и высокий узкий мост, который, наверное, ведет в Бронкс или Куинс. Людей здесь немного; Мэнни видит вдалеке старика, сидящего на парковой скамейке и кормящего голубей, и молодую парочку, устроившую романтический пикник на заросшей лужайке в стороне от дорожек. Не считая этих троих, они здесь одни.
Мэнни и Бел ненадолго останавливаются у камня, чтобы прочитать памятную табличку. Согласно ей, это – Шораккопоч, названный так в честь деревни, которую отсюда выселили. Или же так называлось давно погибшее дерево – этого табличка не поясняет. Бел садится на камень и какое-то время дурачится, скрестив ноги и делая вид, что медитирует, вбирая в себя «потоки энергий». Мэнни тем временем смеется над ним. Смех, впрочем, ему приходится из себя выдавливать, потому что энергии здесь действительно витают, странные и осязаемые, как тот зонтик на магистрали ФДР, и Мэнни не имеет никакого представления о том, что все это значит.
Однако же он вспоминает, что источником той странной энергии, которой он воспользовался, был вовсе не зонтик – ну или не только зонтик. Сила пропитала его, потому что была повсюду, витала в воздухе, текла по городскому асфальту, а Мэнни просто собрал верную комбинацию… предметов? идей?.. и призвал ее. Автомобиль – в том месте, где царят удушающие выхлопы, резкие повороты и дорожные ямы, он был совершенно необходим. Как и движение, тоже ставшее источником силы. И магистраль ФДР в городе, который никогда не спит, – это дорога, движение на которой никогда не останавливается, если не считать редких аварий и пробок. Значит ли это, что сила зависит от обстоятельств? Мэнни скрещивает руки на груди, смотрит на камень и гадает, какие же секреты тот хранит.
– Ай, – говорит Бел, спрыгивая с камня. – Как же больно сидеть на истории. Кому вообще пришла в голову светлая мысль поставить здесь камень? Вот что в нем значимого? Американцы ведь любят статуи. Что помешало и здесь ее поставить? Похоже, кто-то хотел дешево отделаться.
Дешево. Мэнни моргает. Что-то шевельнулось в его голове, когда он услышал последние два слова. Когда Бел говорит, что пора бы пообедать, Мэнни рассеянно кивает, пытаясь поймать ускользающую мысль. Но затем он внезапно слышит резкие нотки в голосе Бела.
– А это еще что?
Его тон выводит Мэнни из задумчивости. Он оборачивается и видит, что к ним направляется женщина. Полноватая, невысокая, белая и румяная, одетая по-офисному. Непримечательная. Ни Мэнни, ни Бел не обратили бы на нее внимания, если бы в руке она не держала наставленный на них телефон. Судя по мигающему огоньку, камера включена.
Женщина останавливается, не прекращая снимать их.
– Какая мерзость, – говорит она. – Поверить не могу, что вы двое творите такое. Не скрываясь, прямо в общественном месте. Я сейчас вызову копов.
Бел мельком смотрит на Мэнни, и тот недоуменно качает головой; он тоже не понимает, о чем она.
– Слышь, – говорит Бел. Его акцент чуточку меняется с такого, какой можно услышать по Би-би-си, на южнолондонский – и откуда только Мэнни это знает? – а затем выражение лица Бела становится суровым. – Дорогуша, ты что, нас снимаешь? Без спроса? Как-то это невежливо, не находишь?
– «Невежливо» выставлять свои извращения на всеобщее обозрение, – отвечает женщина. Она что-то делает со своим телефоном, похоже, приближает изображение. Камера направлена Мэнни прямо в лицо, и ему это не нравится. Он очень хочет отвернуться или закрыться от телефона рукой, но сдерживается, ведь это может лишь спровоцировать дамочку на дальнейшее хамство.
Однако он делает шаг вперед.
– И что же такого мы, по-вашему…
Дамочка реагирует так, словно Мэнни не приблизился к ней на шаг, а бросился на нее, как бык на родео; она ахает и семенит назад.
– Не прикасайся ко мне! Не прикасайся! Если ты меня хоть пальцем тронешь, я завизжу, и копы вас пристрелят! Наркоманы! Извращенцы и наркоманы!
– С извращенцем я еще соглашусь, но наркоман? – Бел упер одну руку в бок, скептически глядя на нее. – Я вообще-то не ширяюсь. Ты уверена, что сама не перебрала «Перкоцета», дорогуша? А то у тебя явно глюки. – Он машет рукой перед ее телефоном. Она отдергивает его назад и отпрыгивает в сторону.
В тот же миг Мэнни думает, что глюки начались у него. Потому что, когда женщина поворачивается к нему спиной, он замечает что-то, торчащее из ее шеи и проходящее через свободный небрежный пучок, в который стянуты ее волосы. Что-то длинное и тонкое, толще волоса, но тоньше карандаша. Мэнни таращится на это нечто, и оно вдруг вздрагивает. Его кончик, несмотря на отсутствие ветра, единожды сгибается, наклоняется в сторону Мэнни и тут же выпрямляется снова. Мэнни прищуривается, и нечто начинает дрожать, словно он потревожил его одним лишь взглядом. Нечто снова гнется к нему и снова возвращается назад.
Мэнни замирает, потрясенный. Он уже видел что-то подобное. От испуга его мысли превращаются в мешанину слов «паразиты», «нить марионетки», «питьевая трубочка» и более отчетливого: «та дрянь с магистрали ФДР»!
Он отрывает взгляд от белой штуковины, торчащей из шеи дамочки, и смотрит ей в лицо.
– Ты не та, за кого себя выдаешь, – говорит он. – Покажи, кто ты на самом деле.
Бел хмуро косится на него.
Дамочка поворачивается к Мэнни, открывает рот, набирает в грудь побольше воздуха, чтобы снова начать возмущенную тираду… и вдруг замирает. Причем так, будто попала на стоп-кадр, прямо на середине вдоха, за миг до того, как ее лицо успевает принять презрительное или гневное выражение, отчего оно выглядит пустым. Она не опустила камеру, но, похоже, случайно нажала на что-то обмякшим большим пальцем, потому что огонек записи погас.
– Что за… – произносит Бел, уставившись на нее.
Мэнни моргает… и в ту наносекунду, пока его глаза закрыты, одежда дамочки становится
