— Простите, а как вас зовут, я забыл? — тихо спросил Антон Палыч, продолжая ее удивленно рассматривать.
— Вообще, меня зовут Валентина. Но все называют просто Тиной.
— Что ж, хорошее у вас имя. Тина. Этаким звоночком звучит. А вы откуда сами будете, Тина? Ведь вы не из нашего города? По говору слышно, что не местная…
— Нет Я из Белоречья. Это далеко отсюда.
— Хм… Ну что ж, очень приятно с вами познакомиться–поговорить, уважаемая Тина из Белоречья! А что, Чеховым давно увлекаетесь?
— Давно. С шести лет, как читать начала.
— А кто вас учил?
— Чему учил?
— Ну, Чехова слышать… Тексты его любить…
— Ой, что вы! Никто не учил! А разве можно этому научить, Антон Палыч?
— Нельзя. Вы правы. Нельзя этому научить. Вот и получается, что на вопросы свои вы сами себе и ответили. Никого и ничему нельзя научить силой, наверное. Да и зачем? Вот вы, например, любите чеховские тексты, так и любите себе на здоровье! Это уж кому что природой дано. И никому нельзя своей природы, своего понимания мира навязать. Наверное, и Чехов в свое время это тоже понял, вам не кажется? Посмотрите, как герои его слабы, растерянны, интеллигентны…
— Ну почему же – слабы? Я с вами тут не согласна!
— Да потому, Тина, что и в самом деле никто не знает настоящей правды о человеке! И Чехов не знал. Человек и тогда, и сейчас - существо очень несовершенное. А это значит, что и любая истина несовершенна. Тем более, каждый ее понимает по–своему. Одной, на всех взятой истины в природе не существует. И Чехов это как раз таки больше всех понимал. Оттого и шутил–грустил…
Тина с ним, однако, совсем не согласилась, бросившись защищать свою точку зрения с девчачьей юной горячностью, забыв про смущение и растерянность. Так и затянулся их то ли философский, то ли литературный спор до самого позднего вечера. Потому и пришлось Антону Павловичу, как человеку глубоко порядочному, идти провожать молодую даму по темным улицам до самых дверей студенческого общежития, хотя дама из скромности и сопротивлялась такому вниманию, как могла. Тем более и общежитие ее располагалось всего лишь на соседней улице…
— Какое имя у вас все–таки замечательное – Тина… — вдруг проговорил он, прощаясь на крыльце общежития и взглядывая уже будто по–новому ей в лицо. - А звучит и впрямь, как зеленый колокольчик! Тин–тин, тин–тин… И сами вы, как колокольчик…
— Антон Павлович, а вы знаете, я ведь люблю вас…Еще с первого курса люблю… — вдруг тихо проговорила Тина, сама от себя такой крайней смелости не ожидая. И даже лица не опустила. И даже в глаза ему прямо взглянула. Почему–то она его больше не боялась. Не было больше испуганного перед этим мужчиной благоговения. Другое что–то взамен пришло — большое, теплое и нежное, молчать о котором становилось просто уже невмоготу. Вот оно и вырвалось на свободу этим самым «люблю», наверное. И разрешения не спросило…
— Что ж, спасибо вам за признание, Тина. Большое спасибо. Я очень тронут, конечно… — неловко пожав плечами, произнес Антон Павлович. И замолчал. А что он мог ответить ей, интересно? Хорошо, хоть хилая лампочка над крыльцом общежития вовремя замигала и погасла напрочь, и не увидела она его растерянного лица, на котором все эмоции этого странного вечера перемешались в одну кучу : и невесть откуда взявшийся интерес к этой смешной девчонке–студентке, и неловкость от ее стремительного признания, и без следов радостно–тщеславного мужского волнения тут не обошлось…Не каждый же день юные студентки в любви к доценту Антону Павловичу Званцеву признаются, в самом деле!
Тина, однако, его молчания выдержать долго не смогла. Повернулась решительно и скрылась за большими тяжелыми дверьми студенческого общежития. Проплакала потом в подушку всю ночь. То ли от счастья, то ли от досады на свою эту неизвестно откуда взявшуюся смелость…
На следующий день Антон Павлович подошел к ней сам. То есть поджидал уже около университета, окликнул робко, когда она в студенческой стайке девчонок–однокашниц шла–щебетала мимо. Сердито отмахнувшись от Вари Синицкой, понимающе ей ухмыльнувшейся, она подбежала к нему, изо всех сил пряча за легкой и вежливой улыбкой смущение.
— Да, Антон Павлович! Я вас слушаю…
— Тина, я вас приглашаю в гости. На чашку чая. Соглашайтесь, Тина! Чай у меня и правда замечательный – недавно друг из Англии привез. Только не подумайте ничего плохого, ради бога…
— Да я согласна, Антон Павлович! Что вы! Спасибо за приглашение. Я с удовольствием выпью вместе с вами чашку настоящего английского чая, - дрожащим от не пожелавшего никуда прятаться смущения голосом проговорила Тина. – Тем более, я его никогда и не пробовала.
— Правда? Вы на меня не сердитесь?
— Да за что, Антон Палыч?!
— Ну что ж, и замечательно… Тогда прошу!
Он галантно открыл перед ней дверцу белого «Москвича», и Тина робко уселась на пухлую подушку переднего сиденья, и быстро подогнула ноги, пытаясь спрятать подальше от его глаз неказистые свои туфли. Беда была с этими туфлями, честное слово. Размер–то у нее детский совсем, пойди, найди их где–нибудь! Платья–юбки еще пошить можно, а вот с туфлями была настоящая катастрофа. Пока бежишь в них по тротуару, среди народа, еще туда–сюда, но вот чтоб в гости в них заявиться…Да еще к Антону Павловичу Званцеву! Он же весь такой изысканный, в черном костюме с галстуком, в черной шляпе… И улыбается так хорошо, когда машину ведет… Вообще, в машине легковой, если честно, она очутилась впервые в своей жизни – роскошью по тем временам она была невиданной. В те времена к людям науки государство очень даже хорошо относилось. Зарплатами так уж явно не унижало. И квартиры даже бесплатно давало. А бывало, и особняки целые…
Дом–особняк, в который привез Тину на чашку чая Антон Павлович, поразил ее в самое сердце. И не размерами даже, а красотой своей достойно–старинной, колоннами белыми, красивым настоящим мезонином наверху. В этом городе вообще, она заметила, было много таких вот старых особнячков. Целые улицы из них были, как и вот эта, вся насквозь заросшая кленами. А в доме был большой гулкий зал, и старинная печь с голубыми изразцами, и огромная библиотека с дореволюционными еще изданиями, уютно расположившаяся наверху, в мезонине. У Тины аж голова закружилась от восторга, когда она осторожно вытянула с полки шершавый томик их Чеховского собрания сочинений и начала листать его желтые твердые страницы. Даже сердце странно и тревожно внутри дрогнуло. А может, оно и не от томика чеховского дрогнуло. А оттого, что позвал ее Антон Палыч вниз – чай пить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
