Чай хваленый английский ей совсем не понравился. Черный и терпкий очень. Непривычно. А когда пригляделась ко всему повнимательнее, то не понравилось еще и пыльное кругом запустение – так и захотелось попросить у хозяина ведро с тряпкой да пройтись по этой красоте женскими руками… Антон Павлович, будто поймав на лету ее мысль, заговорил грустно:
— Да, Тина, да… Так и живу, представьте себе, пять уже лет. Один совсем. Дом огромный, а я один… А раньше тут много народу было! Папины все сестры с нами жили, и дети их – кузины мои драгоценные, и мамины родители… Шумно у нас было, весело! Потом всех судьба по разным местам разбросала. Одна моя сестра теперь даже в Америке живет, за диссидентство ее туда выставили…
— Как это? – округлила на него священным ужасом глаза Тина.
— Ну, не прямо так, как Синявского с Даниэлем, конечно…Просто намекнули, что препятствовать, мол, не станем, если что… Как–то очень уж быстро этот дом опустел, знаете ли. Теперь вот живу один, как сыч. И жена моя пять лет назад умерла. Вон ее портрет висит…
Тина проследила настороженно за его рукой и тут же встретилась взглядом с изображенной на большом портрете красивой женщиной, казалось, улыбнувшейся ей лукаво–смешливо и где–то понимающе даже. Черные ее волосы лежали вокруг головы непокорным нимбом, и шея была вытянута гордо вверх так, что взгляд казался бы даже немного высокомерным, если б не глаза и губы. Глаза и губы женщины улыбались с портрета как–то особенно по–свойски, особенно по–доброму. Одобряли ее глаза все, что происходило сейчас в этой комнате. И Тину тоже одобряли. И даже подсказывали будто, что здесь будет происходить и дальше, и чтоб Тина не боялась ничего…
— Красивая какая… — тихо–уважительно произнесла Тина. – А как ее звали, Антон Палыч?
— Александрой ее звали. Сашенькой. Она балериной была, талантливой очень. Я любил ее безумно! Да ее все любили, чего там… Есть такие женщины, Тина, которых не любить просто нельзя. От них обаяние будто мощным потоком каким исходит, и противостоять ему практически невозможно. Да и не хочется…
— Да…Оно даже и от портрета исходит, это ее обаяние … — почему–то внутренне вся скукожившись, тихо проговорила Тина. Потом снова подняла глаза на портрет и снова вдруг почувствовала, как улыбнулась ей ободряюще Александра – ну чего ты, мол, испугалась так, дурочка…
— Вы знаете, Тина, когда она умерла, я думал, что никогда уже ни с одной женщиной судьбу свою не свяжу. Так и прожил бобылем целых пять лет. А вот вчера, когда вы мне в любви своей так неожиданно–весело признались, вдруг повернулось внутри у меня что–то. Как дверь какая–то открылась. Понял вдруг – нехорошо это, что один я живу. Александра бы этого не одобрила, понимаете? И всю ночь я не спал. Все думал, думал…
Он вдруг замолчал. Протянув руку, медленно снял очки и долго смотрел на нее, улыбаясь. И Тина молчала, глядя прямо ему в глаза. Казалось ей, что сердце остановилось у нее в груди, а потом вдруг снова забухало торопливо и радостно, будто в ожидании огромного какого счастья, готового свалиться ей на голову. Оно и свалилось вскорости…
— Вы вот что, Тина…Я вам … Как же это говорится–то …Ну, в общем, предложение хочу сделать. Вы выходите–ка за меня замуж, Тина! Я не знаю, может, и нехорошо это для вас … Я ведь старше вас вдвое, получается…
— Ой… — только и выдохнула Тина, испуганно распахнув на пол–лица глазищи яркими зелеными блюдцами, и пропела торопливо–радостно : — Ой, да я согласна, Антон Павлович! Что вы! Конечно же, я согласна! Я же так люблю вас! Если б вы только знали, как люблю…
Потом, сама испугавшись этой радостной своей торопливости, неловко прикусила губу и покраснела стыдливо - чего это она так? Неправильно, наверное. Надо же как–то по–другому было ответить, наверное? Надо же было сказать чего–то такое, случаю подобающее – подумаю, мол, вроде, над вашим предложением…Однако Антон Павлович тут же сомнения ее и развеял, искренне обрадовавшись навстречу ее торопливому согласию:
— Правда? — расплылся он в счастливой улыбке и даже будто вздохнул облегченно. Потом осторожно, как величайшую драгоценность, взял ее маленькую ладонь в свои руки, поднес к губам тыльной стороной, проговорил тихо: - Спасибо тебе, милая девочка! Спасибо, что ты мне поверила. Спасибо, что полюбила. И я тебя очень люблю - как–то враз на меня это чувство вчера свалилось. Я и не думал, что так бывает… Спасибо тебе, зеленый колокольчик Тин–Тин…
С того самого памятного чаепития и стал он ее называть новым этим
именем - Тин–Тин. И выходило это у него так расчудесно, так ласково, что Тина и в самом деле постоянно слышала звенящий где–то поблизости колокольчик своего так неожиданно быстро обретенного счастья - Тин–тин… Тин–тин…
А через месяц они скромно расписались. Свадьбу большую решили не делать, да и зазывать на нее особо им было некого. Ну, пришли на девичник ее однокашницы, попищали–поохали от восторгов, порадовались, а некоторые, может, и позавидовали искренне тому, как Тинка из неизвестного никому Белоречья «быстренько с замужеством этим провернулась». Особенно искренне радовалась Варя Синицкая, объявившая себя на этой вечеринке чуть ли не застрельщицей всего этого дела. Если б не она, вроде как, то Тинка бы и не додумалась никогда, как правильно этого Званцева охмурить… Потом пришли преподаватели с кафедры Антона Павловича, посидели–поздравили, выбор коллеги во всяческих ипостасях вполне одобрили. Такие все веселые оказались в домашней обстановке! И пели, и плясали… Тина и домой письмо написала - своих хотела тоже в гости позвать. Отец на Тинино приглашение долго не отвечал. Потом, позже уже, пришло письмо, нацарапанное под его диктовку неровным детским Мисюськиным почерком, что приехать они к ней на свадьбу никак не смогли, потому как Алешка, «поганец такой, малец мальцом еще, а тоже, поди ж ты, затеял жениться.» Вот если б Тиночка подождала немного, он бы и ее свадьбу немного погодя осилил… А так нет – на две свадьбы денег не хватит, как ни крути. Еще писал отец о том, что невестка Света, будущая Алешкина жена, девка хоть и болезненная с виду, а на самом деле ничего оказалась, проворная, из семьи непьющей да работящей. Будет потом кому хозяйство передать да за Мисюськой присмотреть. Шибко уж своенравной девчонка растет, совсем без матери избаловалась… А ты, мол, Тиночка, писал отец, «об нас не беспокойся, живи в городском своем замужестве счастливо да учись дальше себе в удовольствие»… Тина всплакнула над письмом немного, конечно же. От виноватости своей неизжитой перед отцом всплакнула. Вот ведь как все в жизни повернулось – на нее тут такое счастье свалилось, а он там один на один с жизнью барахтается…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
