толкнул в спину. Он пошел куда глаза глядят.
Без сил я опустился на ближайший камень. Дышать было трудно, в глазах темнело. Ныли костяшки отбитого кулака.
– Шалтай, завали его на хрен… – простонали справа.
Пришлось насторожиться. Боковым зрением отметил движение. Ну что еще? Возникла одинокая фигура. Я раздраженно сплюнул. Так и будут тянуться по одному? Грузно поднялся, двинулся навстречу очередному претенденту. Шалтай, Шалтай… где-то я уже слышал это погоняло… В глазах слегка померкло, но не так, чтобы не видеть совсем. Ко мне подходил еще один детдомовец – переросток какой-то. Личность, впрочем, примечательная. Парню было лет семнадцать-восемнадцать. В самостоятельную жизнь он явно не спешил. Крепкий, рослый, с квадратной челюстью и колючими злыми глазками – он отличался от остальных. Пацан остановился, бычась, уставился на меня, и на какой-то миг я даже почувствовал себя не в своей тарелке. В каждой руке у детдомовца было по ножу. Не какие-нибудь перочинные ножики, а настоящие «уголовные» финки – до синевы отточенные, с перламутровыми рукоятками. Вряд ли это благолепие он всегда носил с собой – держал в тайнике вне стен детдома, а во время прогулок вооружался. Сказать по правде, я смутился, хотя и старался не подать вида. Калач тертый – видно вооруженным глазом. Его пехоту расхреначили, неужели не ввяжется в потасовку? Да за такое свои же пацаны разжалуют и зачморят…
– Ты что творишь, сука, совсем страх потерял? – прошипел Шалтай.
Он медленно подходил, сжимая финки нижним хватом. Это было более чем опасно. Один нож можно выбить, даже руку сломать, но другим наверняка зацепит… Я пятился, наблюдая за развитием событий. Шалтай скалился. Мне выпала редкая честь сразиться с детдомовским «старшаком». Он подходил, я отступал, стараясь не споткнуться. Шалтай видел, что я устал, и это внушало ему уверенность. А я ждал, что он допустит ошибку. И ведь дождался! Шалтай начал вертеть свои ножички! Манипуляции пальцев, лезвие быстро меняет положение, смотрит то вниз, то вверх, то вбок. Со стороны это выглядело эффектно и устрашающе, кажется, что никуда не деться от этого «фокусника»! Но данную фишку я знал. Когда ты вращаешь ножи, два пальца фактически расслаблены, а большой палец придерживает грань лезвия, чтобы нож не выскочил из руки. Рукоятка сжимается только мизинцем и безымянным пальцами – то есть в принципе ничем! Я бросился вперед, не мешкая ни секунды, рухнул перед Шалтаем на колени и ударил снизу обеими руками по запястьям!
Доигрался, урод! Ножи вылетели из рук, словно их ничего и не держало. Рассчитать траекторию полета ножей в этом случае было невозможно. Острие одного из них ударило меня по кости над правым глазом, нож отскочил. Пробило кожу, ничего страшного, до свадьбы заживет. Я даже испугаться не успел. Шалтай отпрянул, разочарованно взвыл. А уж дальше я оттянулся по полной! Уверенно двинулся на приступ. Шалтай махал кулаками, даже зацепил висок, но это не имело значения. Я бил по морде, дважды зарядил под дых для полноты ощущений, снова разукрашивал его физиономию, расцвечивал глаза, кажется, сломал нос. Он хрипел, кровь текла из разбитого носа, глаза становились мутными. Шалтай бросился бежать, его ногу защемило между бетонных плит, он повалился, взвыв от острой боли.
– Сука… – выдавил он с натугой, – Ты мне ногу сломал…
– Ага, иди маме пожалуйся. – Шутка была, возможно, не самой удачной, но мне в тот момент понравилась. Самое главное, что я вовремя остановился, не стал его добивать. Самоконтроль – главные полдела.
Шалтай кряхтел, выпутываясь из западни, куда-то пополз, держась за живот. Как он поднимался – вообще душераздирающее зрелище. Но поднялся, схватил какую-то коряжину, захромал вдоль кромки воды, используя ее как трость.
Я дождался, пока он свалит, постоял. Больше никому не должен? Мутило – не то слово. Желающие насадить меня на перо кончились. Я прислонился к бетонному штабелю, подождал, пока отгремят фейерверки в голове. Давненько не имел подобной практики… На камнях и на бетонных плитах блестела кровь. До первого дождя. Я двинулся по побережью, как сомнамбула, поднял свою куртку, отряхнул, надел. Поднял ножик татарчонка, швырнул далеко в реку. То же самое проделал с ножами Шалтая – пусть покоятся на дне. Глубина здесь приличная: отойдешь на пару метров – и уже по горло. Я осмотрелся, вроде никого. Ан, нет, кто-то был – в районе тропы затряслись ветки, что-то пискнула женщина. Ну, все, теперь разнесут по белу свету…
О происшествии, как порядочный член общества, я должен был известить. Понятно, не милицию. Добрел до машины, стал выбираться из прибрежной местности. Через десять минут я вошел в клуб, спустился в спортзал. А там было весело. Гремело суровое диско в исполнении нестареющих «Чили», тренировка шла полным ходом. Пацаны мутузили друг дружку, скрипела штанга, нагруженная под завязку. Присутствовали даже девчонки. Василиса в розовых лосинах пыталась сесть на шпагат, и это было смешно. Хохотала Инга Мориц и еще одна, темноволосая стройная девица со странной кличкой Формоза.
«Почему Формоза?» – однажды спросил я у Уйгура.
«А хрен ее знает, – простодушно отозвался Ренат. – В формовочном цехе Фатима работала, пока не вылетела с завода».
Когда я вошел в спортзал, музыку убавили. Спрыгнул с турника Уйгур, изумленно на меня воззрился.
– Надо же, осчастливил, – проворчал Мамай, выбираясь из своей каморки. Подошел, всмотрелся. – Эй, а что с рожей? Слышь, Формоза, кончай ржать, тащи аптечку.
То, что нож прилетел в лоб, я уже забыл. А кровь текла. Меня усадили на табурет, остановили перекисью кровотечение, и Формоза легким движением прилепила на лоб пластырь.
– Повествуй, – сказал Мамай. – Ты же не просто так сюда пришел?
Я рассказал свою историю – причем в подробностях, после чего музыку окончательно вырубили и воцарилось тягостное молчание.
– Извини, Мамай, что подставил вас под детдомовских. Но что было делать? Пусть бьют, унижают, раздевают? Они пришли на чужую землю – и огребли заслуженно.
– Подожди, подожди. – Мамай с озадаченным видом потер лоб. – Хочешь сказать, что ты в одиночку ушатал четверых, включая Шалтая, и отделался только царапиной на лбу?
– Нет, еще лодыжка побаливает, – признался я. – «Ушатал» – не самое подходящее слово. Считай, их больше нет, надолго слягут. Там весь набор: сломанные конечности, разбитая челюсть и тому подобное. Три пера я скинул в реку. Точно не уверен, что это Шалтай, но вроде это слово звучало. – Я описал приметы последнего пострадавшего.
– Это Шалтай… – замогильным голосом произнесла Формоза и недоверчиво передернула плечами. – Да ну на фиг, хрень какая-то. Шериф, ты настоящий? Можно тебя потрогать?
– Гм, сила есть – ума
