class="p1">Сколько мечтательных разговоров на тему Панславии в спальне 4-й роты и в кадетской курилке!
Мы начинаем с себя: долой дряблость ума и мышц, в здоровом теле здоровый дух – увертюрой к идее новой расы становится спорт.
В связи с выше сказанным очевидно: по части женского вопроса мы без ума от барышень, занимающихся гимнастическими упражнениями.
Сестры соколицы
В Михайловском манеже на масленицу 1914-го года гимнастический праздник. Мы с Гавриловым чисто отработали парные упражнения на турнике (вызвавшие горячие аплодисменты публики), а также на столе и на коне, показав чудеса ловкости и смелости.
После нас выступали соколицы из Василеостровской женской гимназии. На сцену вывалилась девятка девиц в греческих хитонах до полу. С сонным видом барышни исполнили вольные движения с перестроением, напоминавшие унылые балетные па. Публика засвистела: сомнамбулы. Танец умирающих лебедей. И вдруг из-за кулис звон бубнов, свист дудок, барабаны и прочая турецкая музыка – на сцену выбежали «черкешенки» с шарфами. Оказалось, прелюдия с сомнамбулами была пародией. Четверка «черкешенок», отбросив шарфы, принялась показывать одновременные упражнения на брусьях; две барышни в восточных шароварах закружились в танце с кинжалами. По скамьям зрителей пошел одобрительный гул. Наша с Гавриловым участь была решена: на танцах, последовавших за гимнастическими упражнениями, мы отправились брать черкесскую крепость. А именно знакомиться с теми двумя гимназистками, что отплясывали с кинжалами.
«Кадет Гаврилов, кадет Репин» – «Сестры Фиалковские. Лилия, Маргарита» – «Елки-палки!» – восклицаем оба.
«Откуда вы знаете?» – «Что знаем?» – «Это наша кличка в гимназии: Елки-Палки» – «Кто из вас кто?».
Тоненькая – Лилия, наш возраст. Крепенькая – Маргарита, годом младше. Люля и Мура.
Далее, как говорят русские литераторы, все понеслось со скоростью окутанного черным дымом курьерского поезда. Влюбленность в василеостровских барышень затмила все вокруг. Сразу негласно затвердилось: я с Люлей, Гаврилов с Мурой.
Прогулка в Лавре и могила Болотова
Люля, ты помнишь тот дивный майский вечер в Лавре? (Господа, кто-нибудь когда-нибудь да сочинит оду нашим петербургским кладбищам, дающим приют романически настроенной учащейся молодежи? Нет? Тогда я). Итак, кладбище Александро-Невской Лавры. Весна священная: соловей в кусте щелкает; папоротник отовсюду прет; до головокружения пахнет свежим, липким березовым листом. Я балагурю перед Люлей, Люля смеется, а в нашу сторону направляется служитель; они вечно семенят по кладбищенским дорожкам, высматривая голубков. Этот в приближении оказался стареньким священником. Я, живо припомнив, что в Лавре схоронен наш кравотынский односельчанин Болотов (бывший здесь же, в Лавре, настоятелем духовной академии), сослался на розыски его могилы.
«Пойдемте, молодые люди, покажу», – и священник направился на другой конец кладбища. Вывел нас к склепу с высеченными на надгробии датами 1858-1900. Поинтересовался: откуда у господина кадета и у барышни гимназистки интерес к профессору богословия Болотову? Я упомянул болотовские «Заметки о селе Кравотыни» (под этим названием неоконченная рукопись покойного профессора была напечатана в 1910-м году в Петербурге, в типографии Меркушева); выразил сожаление, что до сих пор не посетил его могилу. Говорю: великий криптограф, великий богослов, жили с ним дом в дом, соседи и проч., надо поклониться.
Священник оттаял: да-да, в духовной академии до сих пор горюют по преждевременно скончавшемуся настоятелю. Такое светило и так рано погасло: изнурил себя трудами, едва достигнув сорока лет.
Старик поведал, что Василий Болотов оставил устные предания об отеческом селе на Селигере: де, покойный настоятель любил рассказывать о тамошних красотах; о Ниловом монастыре; о нелегкой доле матушки, вдовы.
«Покойный очень любил вспоминать игры детства, – разговорился наш провожатый. – Рассказывал, рыл с товарищами пещеры на берегу – сооружал свой монастырь. И, дескать, всю детскую компанию заставлял изображать монахов, а сам, накрывшись простыней, представлялся то настоятелем монастыря, то святым преподобным Нилом. Сама детская игра Василия Васильевича предуказывала его будущий аскетически-ученый путь».
Мы распрощались со стариком.
Люля, молчавшая в беседе, при выходе из Лавры заметила: де, забавные старички эти священники, она таких очень любит. У них ведь с Мурой дедушка священник, в Луге. В Лугу сестры и отправятся на летние каникулы, сезон разъезда на которые уже начался.
Последний матч в календаре
Перед самым отъездом у нас, василеостровцев, был последний в футбольном календаре матч – с командой духовной академии. Наше моральное состояние было в упадке – боевой дух был подорван предыдущим проигрышем Васильевского острова Петербургской стороне: петровскому кружку любителей спорта, одному из самых сильных в столице.
Чех Алоиз Вейвода, тренировавший нас в тот год, не находил слов – волнуясь, он всегда путал русские слова, переходил на чешский, которого мы не знали, и, махнув рукой, принимался ругаться по-немецки. Смысл его справедливых упреков был таков: эгоисты! играете каждый за себя, а не командой! где ваше убеждение в выигрыше? почему раскисаете при первой неудаче?
«Хладнокровие. Главное – хладнокровие, – наставлял он перед последним матчем. – Противник сильный. Способ выиграть: утомить. Атака и атака. Изматывайте силы противника. Понятно, господа?» – «Понятно!».
Вышедшие на плац поповичи оказались тяжелыми спортсменами: все на голову выше кадет, в корпусе каждый по полтора кадета – им бы в регби, где как раз недобор мощных игроков…
И понеслось над полем:
«Павлуша, голубчик, вбей гол! Володенька, сынок, берегись! Ваня, родной, ради бога не пасуй в центр. Вбей гол, вбей гол!» – скандирует наш экспансивный зритель.
Питерская футбольная публика – отдельная статья! В публике нет нашей родни; ни с кем из господ зрителей мы лично не знакомы, они же обращаются к игрокам на ты, по-семейному называя их ласковыми именами. Примерно так, как на этот раз: «Жондюша, соколик, отними у него мяч! Вот молодец, вот умница», – кричит Жондецкому 2-му один из зрителей, не пропускающий ни единого нашего матча. (У каждого кружка и клуба своя преданная публика; случается, господа зрители доходят до потасовок меж собой).
«Вбей гол, вбей гол!» – басят во все глотки зрители духовных. Ну и голосищи! Верно, будущие регенты.
Вздула нас духовная академия по первое число…
Наш зритель расходился с плаца, виня в проигрыше небесную канцелярию: пасмурное небо, мокрую траву, ветер, холод; и – ни в чем не повинных регентов.
После игры, когда мы по традиции пожали руки противнику и перешли к буфету, взял слово капитан духовной команды:
«Господа, есть три известных священнодействия, которым должен покоряться футболист. Три главных пункта: наше физическое состояние, наша ловкость в обращении с мячом и наша способность играть командой. Команда у вас, господа, отменная: сразу видно, будущие офицеры, опора веры, царя и отечества. Ловкость у вас похвальная, хотя и играете вы в простых строевых
