жизнь. Призывал всех святых и ангелов, кого помнил по именам ещё с воскресной школы, чтобы те помогли ему спастись.
Внезапно среди какофонии голосов, лошадиного ржания и поутихших одиночных выстрелов он отчётливо услышал фразу на дари:
— Они в пещере! Они спрятались в пещере!
А затем ещё одну:
— Кидайте гранаты! Отомстим! Аллах велик!
Стоун не стал оборачиваться. Только вздрогнул, когда услышал первый гулкий хлопок гранаты. После второго и третьего бывший специальный агент уже не вздрагивал. Он полз. Полз за кустами и камнями. Падал в вымоины и неглубокие расщелины. Рвал одежду и кожу об острые камни. Но чуткий инстинкт самосохранения говорил отчётливо: «Бежать ещё рано. Ты ещё слишком близко. Тебя заметят».
Ещё метров через семь, когда он почти добрался до большой, похожей на бульдожью голову скальной выпуклости, Стоун заметил чуть выше по склону вывороченное с корнем дерево.
«Оттуда, — промелькнуло у него в голове, — оттуда можно добраться к той расщелине, куда меня водили справлять нужду. А оттуда…»
Он не успел додумать.
— Не двигаться, — раздался строгий, даже холодный голос. Очень знакомый голос. И знакомый не только потому, что говорил он русской речью.
Стоун застыл прямо там, где лежал. Застыл, потому что узнал того, кому этот голос принадлежал.
Бывший специальный агент невольно поднял голову. Взглянул на советского солдата, взявшего его на мушку.
— Селихов, — несознательно, с придыханием, проговорил Стоун, уставившись на незаметного как тень бойца, спрятавшегося за каменной стеной сланцевой скалы.
— Если хочешь спасти свою никчёмную шкуру, — проговорил советский солдат, целясь в Стоуна с колена, — ты, падла, пойдёшь со мной.
Глава 7
— Если хочешь спасти свою никчемную шкуру, — проговорил я перепуганному и грязному, как чёрт, Стоуну, — ты, падла, пойдешь со мной.
Стоун, которого я застал ползущим меж камней, обратил ко мне грязноватое лицо. Руки американца в запястьях связывала жёсткая верёвка, в правой он зажал нож, при помощи которого, видимо, собирался освободиться, как только достигнет более или менее безопасного места.
Лицо Стоуна вытянулось от удивления. Глаза просто округлились, когда за выступом скалы он увидел меня.
Признаться, я думал, что добраться до американца будет гораздо сложнее. Что придется вступать в бой с душманами, придется пользоваться неразберихой, чтобы под шумок выволочь Стоуна из переделки. Однако американец, к моему удовлетворению, неплохо справился с этой задачей сам. Я же получил очередное подтверждение тому, что с ним, даже побитым и пленённым, нужно держать ухо востро.
— А я-то ломал голову, — проговорил быстро взявший себя в руки американец, — кто стрелял?
— Молчать, — бросил я. — Брось оружие.
— Это? — Американец показал мне зажатый в руке нож. — Да какое это оружие? Скорее зубочистка, которой…
— Брось, — кивнул я на него автоматом.
Стоун поджал губы. Обречённо уронил голову, а вслед за ней и ножик. Душманский самодельный нож с костяной рукояткой зазвенел клинком о камни прямо перед Стоуном.
— Встать, — приказал я.
— Ты спятил? — удивился американец. — Они сейчас додумаются до того, что здесь произошло, и тут же нас раскроют!
— Встать, — повторил я, но теперь поднялся сам и схватил американца за шкирку, точно щенка. — Двигай. Быстрее. Ещё хоть слово — прострелю тебе ногу и брошу прямо тут, чтоб душманы поскорее отыскали. Понял меня?
* * *
Халим-Баба потрогал языком шатающийся зуб. Он стоял неподвижно. Наблюдал за тем, как последнего из людей Мирзака казнят его моджахеды. Как отрезают ему голову, словно барашку.
— Ну что, — вздохнул он, скривив лопнувшие в рукопашной губы и обращаясь к Мирзаку, — теперь пришла и твоя очередь, предательский пёс.
Халим-Баба обернулся.
Мирзак, помятый, побитый и правда, точно пёс, стоял на коленях. Над ним нависли крепкие, массивные фигуры моджахедов, стискивающих автоматы и пристально следящих, чтобы пленённый бывший хан не наделал новых глупостей.
Хотя оставаться такими бдительными большой нужды не было. Ведь люди Халим-Бабы очень, ну прямо-таки очень хорошо поработали прикладами над Мирзаком.
Лицо бывшего главаря моджахедов превратилось в месиво, на котором уже засыхала кровавая корка. Правая щека и бровь сильно опухли, полностью скрыв глаз с физиономии Мирзака. Левая рука его повисла плетью, и Мирзак придерживал её, чтобы не так болело. А ещё — беспрерывно плевался кровью и зубами, шмыгал сломанным носом.
— Признаю, что твой поступок, — приосанился, несмотря на боль в спине, Халим-Баба, — твой поступок был в высшей степени отчаянным и смелым. А ещё — глупым.
Халим-Баба заложил руки за спину. Медленно направился к опустившему голову Мирзаку.
— На что ты рассчитывал, вероломный негодяй? — проговорил Халим-Баба, совсем по-хански приподняв голову. — Чего хотел? Убить меня? В таком случае ты выбрал очень скверного стрелка на роль тайного убийцы. Видимо, от голода у него не было сил хорошо держать автомат, а потому он промазал.
— Это был не я, — неразборчиво скрипнул Мирзак, уставившись на Халим-Бабу единственным уцелевшим глазом.
— О Всевышний… — Халим-Баба возвёл очи горе. — Неужели ты настолько глуп, что думаешь, будто я поверю в это? Сначала ты солгал, что вернёшь дочь за три дня. Потом солгал, что отдашь мне американского шпиона. А теперь ещё и это? Ты либо страшно дерзок, либо страшно глуп. И я склоняюсь именно ко второму.
— Клянусь, — Мирзак сплюнул очередной сломанный зуб, который только что отковырял языком. — Клянусь тебе именем моего рода. Стрелял не я. Никто из моих людей. У меня и в мыслях не было обойтись с тобой таким образом, Халим-Баба.
Халим-Баба вздохнул. Покачал головой, а потом снова уставился в небо.
— О те, которые уверовали! Почему вы говорите то, чего не делаете? — продекламировал он. — Велика ненависть у Аллаха за то, что вы говорите то, чего не делаете.
Командир конников опустил взгляд на Мирзака. Взгляд этот был очень, ну очень холоден.
— Можешь клясться сколько хочешь. Можешь убеждать меня, что выстрел произвёл не твой человек. В сущности, это ничего уже не меняет. Случилось то, что случилось. А ты сделал то, что сделал. И потому…
— Я могу помочь отыскать американца, — выдохнул Мирзак. — Я хорошо знаю эти места. Знаю каждую пещеру. Каждую расщелину. Знаю, куда он пойдёт, если решит сбежать. И знаю, куда идти не решится.
Халим-Баба молчал, уставившись на Мирзака исподлобья.
— Позволь мне вернуть долг, — Мирзак сделал такое движение, будто хочет подползти ближе к Халим-Бабе. На его плечи тотчас же опустились тяжёлые руки моджахедов. Заставили сгорбиться ещё сильнее.
Мирзак наградил одного из воинов презрительным и очень злым взглядом. Впрочем, тут же обернулся к Халим-Бабе.
— Можешь убить меня, — не очень разборчиво, но очень храбро сказал Мирзак. — Но позволь перед смертью вернуть себе честь.
