укрытием. Скорее — это скелет, оставшийся от него.
От времени и, может, от снарядов, что разрывались здесь в какую-нибудь из старинных войн, строение развалилось на груды щебня, камней и кирпичей. От него остались только фундамент и несколько уцелевших углов. Да и то отличить их от скал можно было лишь тогда, когда подойдешь достаточно близко.
У руин не было крыши. Главный зал провалился, будто гигантский кулак ударил сверху, обнажив низкие, похожие на склеп ячейки под остатками сводов. Внутри было ветрено. Ветер выл в руинах, облизывал древние, изъеденные дождем камни.
И все же какую-никакую крышу мы нашли — зашли под свод узкого коридора, некогда, видимо, бывшего лестницей в подвал.
Вход вниз, заваленный камнями и засыпанный глиной, оказался более-менее ровным, чтобы здесь можно было уложить Алима и разместиться самим.
Сквозняка здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, пропахший пылью веков, сухой глиной и чем-то кисловатым — может, пометом летучих мышей, а может, и тлением самой истории.
Я помог Алиму устроиться под самым надежным, на самом ровном месте. Он молча осматривался взглядом воспаленными глазами. Стоун, сбросив с плеч вещмешки, сел на камень. Отдышался после подъема. Его взгляд скользнул по выщербленным стенам, по узкой бойнице, превращенной временем в бесформенную дыру.
— Уютненько, — хрипло заметил американец, потирая запястья, перетянутые веревкой. — Прямо как дома. Только фрески облупились.
Я не ответил. Уже оценивал позицию глазами не гостя, а хозяина, которому предстоит здесь отбиваться.
Руины были хороши. С тактической точки зрения. Подвал давал защиту от настильного огня. Груды камней вокруг позволяли сменить позицию, не подставляясь. А главное — подходы. С востока, где зиял когда-то вход, склон был чист, как стол. Никто не подкрадется незамеченным. С запада нависала полуразрушенная башенка, из-под которой тянулась вниз, в туман, едва заметная тропка — путь для отхода, если слишком сильно прижмет.
Я прошелся вдоль щели в стене, погладил ладонью шершавый камень. Под пальцами неровно выступили какие-то знаки, выбитые давным-давно — то ли письмена, то ли метки каменотесов. Ветер, что завывал в проломах, поднял древнюю пыль. Сегодня он здесь, а завтра уйдет выть в другом ущелье.
Я отломил кусок потрескавшейся глиняной штукатурки, размял в пальцах. Он рассыпался, превратившись в тот самый желтоватый прах, что лежал повсюду. «Призрак каравана», — подумал я.
Здесь когда-то пили чай, торговались, прятались от разбойников. Теперь прятались и мы. От других разбойников. Разбойников, которые по сути своей мало чем отличались от тех, древних.
В углу, куда не добивал ветер, нашел то, что искал — несколько сухих, кривых колючих веток, нанесенных сюда, наверное, еще тем ветром. Хватит, чтобы развести маленький, жадный огонь, невидимый снаружи, и вскипятить воду для Алима. Не хватало только чайника. И времени.
Стоун уставился куда-то в пол, а Алим, кажется, забылся тяжелой дремотой.
Над руинами, медленно разгораясь, повисло холодное афганское утро. Еще один день в череде дней, которые эти камни переживут. Нам же нужно было пережить только его.
— Пойдем, — проговорил я, когда развел костерок, — кому-то нужно встать на часах.
Стоун, казалось бы, удивился.
— На часах стоят с оружием в руках, — сказал он, — а ты мне, насколько я понял, подобного доверия не окажешь.
— Так постоишь, — настоял я, сверля американца взглядом.
Стоун мой взгляд выдержал. И все же он устало вздохнул, поднялся.
— Плащ-палатку-то можно взять? Ветер задувает так, что у меня на заднице волосы дыбом встают.
— Возьми, — разрешил я.
Мы со Стоуном спрятались в руинах — за остатком стены, из-за которой прекрасно просматривался и «стол», где вероятнее всего могут подойти чужие, а может быть, и свои, и тропа отхода.
Я заменил полупустой магазин в своем АК. Многозначительно передернул затвор. Стоун наблюдал за каждым моим действием внимательно и чутко. Американец посерьезнел. Кажется, будто сам ветер сдул с его лица мерзковатую ухмылочку, а вместе с ней и все дурные шуточки, которыми полнился разум этого человека.
— Ну а теперь, — проговорил я, глядя не на Стоуна, а в туман, — давай, ты мне кое-что расскажешь, господин Стоун.
Глава 9
— Расскажу? — Стоун ухмыльнулся. Впрочем, ухмылка очень быстро слетела с губ американца. Лицо его стало задумчивым и очень угрюмым. — С чего бы? Да и зачем тебе что-то знать?
Я взглянул на Стоуна. Взглянул холодным, пронизывающим до самой глубины души взглядом. Требовательным взглядом.
Казалось, это совершенно не подействовало на американца. На лице его не дрогнул ни один мускул. Взгляд не изменил выражения. Однако по его следующему вопросу я понял, что эффект все же был.
— Откуда ты? — спросил Стоун вдруг. — Я так и думал, что нарвался не на простого солдатика. Что передо мной рыбка покрупнее.
Я молчал.
— КГБ или ГРУ? — спросил Стоун, не дождавшись от меня никакого ответа или комментария.
Американец скривил губы. Посмотрел на меня оценивающим взглядом, как бы свысока.
— Хотя вряд ли. Больно молод ты для разведки. Или все ж у вас там есть какие-нибудь тайные программы по воспитанию агентов с самых пеленок? — Стоун цокнул языком и покачал головой. — Да нет. Если б были — я знал бы.
— Знаком ли тебе позывной «Шамабад»? — спросил я в лоб.
Стоун сузил глаза.
— Так ты пограничник, — догадался он. — Контингент погранвойск КГБ СССР в Афганистане. Общевойсковая форма, никаких знаков различия или принадлежности к роду войск. Да и до границы тут недалеко. Все прямо сходится. Я угадал?
Я не счел нужным ни подтверждать, ни опровергать его догадок. Вместо этого только спросил:
— Так знаком или нет?
— Если бы, — Стоун посильнее закутался в плащ-палатку. Оперся спиной на остов древней стены, у которого мы засели. — Если бы даже и был знаком, что, вполне возможно, не так, с чего бы мне тебе что-либо рассказывать о моих делах?
Я ничего не ответил. Лишь неотрывно следил за взглядом и мимикой Стоуна. Подмечал каждое движение тела.
— Вот скоро за тобой придут твои дружки, — Стоун не просто прислонился, он откинулся на камни и вздохнул. — Эвакуируют нас. Ты отправишься в свою военную часть, получать награды, а я — в местный отдел какой-нибудь разведки, где меня будут тщательно, долго и с пристрастием допрашивать. Вот тогда, глядишь, я им что-нибудь и выдам. Если, конечно, им будет что предложить мне взамен.
— А ты уверен, — я приподнял бровь, — что ты будешь в подходящем положении для того, чтобы ставить свои условия?
— Я смогу попробовать, — пожал он плечами. — Потому что знаю — они могут мне что-нибудь предложить. У них есть средства и возможности.
