А что есть у тебя?
Стоун глянул на мой автомат. Продолжил:
— Ну разве что ты можешь пригрозить мне смертью. Расстрелять, в конце концов. Да только какой в этом толк? Ведь выходит, что все было зря. Выходит, ты зря рисковал своей жизнью и жизнью своего товарища, чтобы взять меня.
В камнях выл ветер. Небо, серое, затянутое пеленой облаков от края до края, казалось, висело очень низко. Необычно низко. Вокруг руин клубился туман.
Стоун поморщился.
— Холодно тут, — сказал он, — что аж задница съеживается. Вот бы сейчас выпить чего-нибудь покрепче. Я б не отказался от хорошего шотландского виски. Стаканчик Lagavulin был бы очень кстати. Как думаешь, а?
Стоун говорил на русском языке с очень слабым акцентом. Даже неплохо пользовался привычными уху русскоговорящего человека словечками и оборотами, однако название виски «Lagavulin» произнес с акцентом. Правда, и тут он проявил чудеса артистизма, подражая не американскому говору, а породистому английскому акценту.
— Предпочитаю водку, — пожал я плечами.
— А-а-а-а, — Стоун улыбнулся. — Старая уловка, чтобы расположить к себе собеседника. Хлоп! И мы с тобой уже без пяти минут закадычные друзья. Почти «товарищи» перед лицом общей беды. Уже оба мечтаем о совместном употреблении крепкого алкоголя на свежем воздухе. Н-е-е-е-т. Со мной такие штуки не проходят, Селихов. Совсем не проходят.
— Раз, — буркнул я, снова глядя в туман.
— Чего?
— «Раз», а не «Хлоп». Ни раз не слышал, чтобы у нас так говорили в разговорной речи. Выходит, что твоя подготовка несколько хромает, Стоун.
— Да-а-а, — Стоун рассмеялся. — В последнее время мне кажется, что я скоро и на английском стану говорить с пуштунским акцентом. Слишком много времени провожу со всем этим «душманским» отродьем.
— Например с таким, — я одарил Стоуна беззаботным взглядом, — каким был Захид-Хан Юсуфзай?
Стоун вздохнул.
— Если бы я знал что-то о каком-то там Захид-Хане, как там его, или тем более о каком-то «Шамабаде», разве ж я б стал с тобой о чем-то разговаривать? Или ты скрытый протестантский патер, и мне следует исповедоваться тебе перед скорой и страшной смертью? Это вряд ли.
— Ну как знаешь, — пожал я плечами.
Стоун нахмурился.
— Серьезно? Так просто? Ни будет не угроз, ни зуботычин? Ни ствола автомата, приставленного к виску? Ни угроз «отрезать пальцы по одному»? Как-то это на тебя не похоже, Селихов.
— Это твой выбор, — сказал я, глядя в туман и прижимая к груди автомат. — Пока что ты можешь выбрать только одно: либо говорить, либо молчать. И то это ненадолго.
— Вот как?
— Да. Я понимаю, Стоун, что ты привык быть субъектом сделок. Тем, кто назначает условия. Однако теперь ты должен смириться с тем, что ты объект. Что тобой будут торговать. Душманы попытаются тебя продать, если захватят. Наши попытаются тебя использовать, когда получат. И, будь уверен, используют. Так что у тебя есть выбор: молчать или говорить. Выбор между тем, что сделают наши, когда доберутся сюда: положат тебя мордой в пол и изобьют ногами, или же просто обыщут и закуют в наручники. Выбор между уютной и теплой комнатой в общежитии, под присмотром пары оперативников КГБ, или же сырая одиночка в изоляторе временного содержания. Суровое наказание за провал задачи с оружием или же всего-навсего перевербовка.
Я глянул на Стоуна.
— Но, насколько я понял, выбор ты уже свой сделал. Ну что ж, я считал тебя прагматиком, Стоун, но никак уж не идеалистом.
Стоун нахмурился. Лицо его сделалось темным, как туча. Американец не на шутку задумался. Потом, наконец, проговорил:
— Значит, все-таки КГБ. Если так, то мне нужны гарантии. Нужны хотя бы какие-то доказательства.
Я молчал. Даже не пожал плечами. Просто проигнорировал его слова.
— Мне нужны доказательства, Селихов, — напрягшийся Стоун придвинулся ближе. — Если уж у меня есть выбор, кому себя продать, я хочу сделать это подороже.
— Мне казалось, — я едва удостоил Стоуна взглядом, — ты свой выбор уже сделал. Теперь нам остается лишь наблюдать. Наблюдать и ждать, кто же выйдет из тумана.
Стоун молчал долго. Возможно, дольше всего с момента нашей встречи.
— Хотя бы удостоверение покажи, — несколько напряженно сказал он.
— Потерял, — суховато ответил я. — Пока к душманам, что тебя схватили, подбирался.
И снова наступило молчание. И снова долгое. Все это время внешне спокойный я ждал какого-нибудь подвоха от Стоуна. Ждал, даже несмотря на то, что американец казался задумчивым и хмурым, но никак уж не нервным. Не готовящимся совершить какую-нибудь глупость.
— Подбиваешь меня на измену, — совсем невесело сказал вдруг Стоун. — Ой подбиваешь.
— Выбор все еще остается за тобой, — пожал я плечами.
— Ну что ж, — вздохнул он. — Давай порассуждаем логически. Ты утверждаешь, что служишь в КГБ.
Я не подтвердил, но и не опроверг. И уж тем более не сказал ничего по поводу того, что подобного я не утверждал.
— Во что, между прочим, — продолжал американец, — верится слабо. Как минимум в силу твоего возраста. Однако и обычным солдатом ты быть не можешь. Слишком профессионально воюешь для срочника. Тогда ты можешь быть, скажем, офицером пограничных войск. Лейтенант, да?
Я наградил его многозначительным взглядом. Стоун поморщился.
— Да и для офицера ты слишком молод, дорогой товарищ. Скажи, ты служил на Шамабаде, так? А теперь служишь в спецназе?
— В точку, — иронично усмехнулся я. — И у нас в Союзе каждый спецназовец знает про «Пересмешник», операцию Пакистана, к которой ты имеешь непосредственное отношение.
Стоун помрачнел так, что его рожей в пору было бы отгонять ворон с кукурузного поля.
— Значит, все-таки КГБ, — заключил он. — Ну ладно… Предположим. Дай угадаю: какой-нибудь вундеркинд?
— Тебя так уж интересует моя личность?
— Я должен знать, с кем заключаю сделку.
— Значит, все-таки заключаешь, так? — Улыбнулся я.
— Возможно…
Стоун опять замолчал. Опять задумался.
— Мне нужно политическое убежище. А лучше — чтоб вы объявили меня мертвым. Уничтоженным в ходе какой-нибудь операции. И помогли с новой личностью. Мне вот всегда нравилось имя Поликарп. Не знаю почему. Очень поэтично звучит. Поликарп Каменский! Нет! Каминовский! А? Как тебе?
— Я принял твои пожелания к сведению, — не поведя и бровью, сказал я.
— М-да-а-а… — недоверчиво протянул Стоун. — А знаешь? Пожалуй, я дождусь твоих товарищей, уважаемый. И говорить буду с тем, кто хотя бы может предъявить удостоверение офицера какой-нибудь из ваших разведок. Но никак уж не с тобой.
— Воля твоя, — снова пожал я плечами. — Но помни, Стоун: карцер или теплая комната. Все в твоих руках.
— Мне бы хотелось, — он неприятно искривил губы, — чтобы мне дали какие-нибудь конкретные гарантии. И давал их тот, чьи погоны и вес я буду ясно видеть собственными
