А пока я зачислил его в штат «Кроткого» волонтером, исполняющим обязанности матроса. Ведь надо же кем-то заменить погибших на Нукагиве. Да и ему не будет лишним вознаграждение за свой труд. Он-то, как вы понимаете, остался только с тем, что на нем оказалось надето.
— Одним словом, и волки сыты, и овцы целы, — рассмеялся Андрей Петрович, явно довольный решением капитана.
Врангель, улыбаясь, только развел руками.
* * *
После очередного бокала барон как бы между прочим вспомнил о словах лейтенанта Торсона, упомянутых Андреем Петровичем после выхода «Кроткого» из залива Чичагова. Видимо, этот вопрос очень волновал его.
— Эти слова были сказаны Константином Петровичем после инцидента, произошедшего у тропического острова, открытого экспедицией Беллинсгаузена среди прочих, — пояснил Андрей Петрович. — Когда мы с Беллинсгаузеном подошли на ялике к берегу, то собравшиеся на нем туземцы не разрешали нам пристать к нему, угрожая копьями. Хотя с удовольствием подбирали безделушки, брошенные нами на песок. Тогда мы дали залп из ружей поверх их голов. Туземцы присели и стали плескать на себя морскую воду. Видимо, боялись, что мы хотим обжечь их голые тела огнем, вырывавшимся вместе с дымом из стволов ружей.
Слушатели рассмеялись, а впечатлительный Матюшкин даже вытер носовым платком заслезившиеся от смеха глаза.
— Так повторялось несколько раз. Когда же подошедший «Мирный» сделал предупредительный выстрел из орудия, туземцы даже подожгли прибрежный лес, лишь бы не пустить нас. Делать там оказалось больше нечего, и Фаддей Фаддеевич приказал возвращаться на шлюп.
Неожиданно на песчаную косу, мимо которой мы проходили, выбежали туземки. Они задрали набедренные повязки, повернулись к нам задом и стали вызывающе похлопывать себя руками по голым ягодицам. Вот, мол, вам, белые пришельцы! Ничего вы не смогли поделать с нашими бесстрашными воинами! — Андрей Петрович сделал глоток мадеры. — Тут уж не выдержал я, — продолжил он, — и вскинул ружье, чтобы всыпать порцию дроби в их мерзкие задницы. К сожалению, Беллинсгаузен резким окриком остановил меня, — Андрей Петрович тяжко вздохнул. — Он был моим ближайшим другом, и я бы мог, мягко говоря, наплевать на его запрет. Но он являлся начальником экспедиции, и я не имел права своим поступком подорвать его авторитет… На счастье, в это время между яликом и косой пролетала пара бакланов, вспугнутых, видимо, бушевавшим на берегу лесным пожаром, и я, не опуская ружья, выстрелил в них. Один из бакланов, опустил вниз перебитое крыло и, описав дугу, плюхнулся в воду.
Федор Федорович, остро переживая рассказ ученого, бурно захлопал в ладоши.
— Этим удачным выстрелом вы, Андрей Петрович, спасли честь россиян! — возбужденно воскликнул он.
Ученый сдержанно сделал полупоклон в его сторону.
— А то тоже мне, женщины с голыми задницами! — эмоционально возмутился лейтенант. — Мерзость какая-то. Жаль, что вы не показали им, где раки зимуют!
— Вот как раз об этом и говорил лейтенант Торсон, — заметил Андрей Петрович. — Уже на шлюпе и, разумеется, тет-а-тет, я, особо не выбирая выражений, высказал Фаддею Фаддеевичу все, что думал о его поведении во время инцидента, — улыбнулся Андрей Петрович, и слушатели понимающе закивали головами. — Во-первых, он позволил туземцам считать, что белые люди, в том числе русские, трусливы и беспомощны. А во-вторых, не только я, но и офицеры шлюпа упрекали его в бездействии. Одним словом, он потерял моральный авторитет.
Фердинанд Петрович тяжко вздохнул. Уж кто-кто, а он-то прекрасно понимал, что такое моральный авторитет капитана. Конечно, команда будет и далее беспрекословно выполнять его приказы, но соответствующей отдачи капитан уже не получит. Он предположил:
— Как мне кажется, Фаддея Фаддеевича сдерживали от применения силы к аборигенам инструкции морского министра, а возможно, и самого государя.
— Он как раз и ссылался на них. Я же по занимаемой мною должности был в свое время ознакомлен с ними. Но что такое инструкция?! — повысил голос Андрей Петрович. — Это всего-навсего рекомендация, я бы даже сказал, пожелание общего плана. Но действовать-то капитану приходится в конкретно сложившейся обстановке! Вот вы, Фердинанд Петрович, не оглядываясь на инструкции, приказали корабельной артиллерии незамедлительно открыть огонь по обнаглевшим туземцам. Ведь так?!
— Здесь, согласитесь, была несколько иная ситуация, Андрей Петрович, — пытался заступиться за Беллинсгаузена Врангель. — Ведь туземцы первыми напали на членов команды «Кроткого» и стали их убивать.
— А вы что, забыли про голые задницы туземкок?! Накась, мол, выкуси! — Андрей Петрович встал из кресла и заходил по каюте. Затем, несколько успокоившись, снова сел в него. — Моральные муки ничуть не слабее мук физических, — продолжил он. — Я не призываю к массовому убийству туземцев. Боже упаси! Но дать почувствовать им силу белого человека, было бы крайне необходимо.
— Я всецело поддерживаю Андрея Петровича, Фердинанд Петрович, — горячо вступился за ученого Матюшкин.
— А я что, Федор Федорович, разве против? — улыбнулся горячности лейтенанта Врангель. — Просто сейчас речь идет о необходимости поиска правильного решения. Только об этом.
— Фаддей Фаддеевич решительный и, я бы даже сказал, неустрашимый человек, — задумчиво произнес Андрей Петрович. — Ведь только представьте себе, как в длинном, с десяток миль, но узком, с небольшими изломами проходе между огромными ледяными полями он вел шлюп со скоростью восемь узлов![33] С ума сойти можно! А он только уже после выхода на чистую воду на мое замечание, зачем, мол, так рисковать, с улыбкой ответил, что чем, мол, больше скорость, тем шлюп лучше слушается руля. Вот так вот, господа.
— Такую скорость мог развивать и шлюп «Камчатка». А вот наш транспорт «Кроткий» по сравнению с ними — явный тихоход, — с сожалением отметил Врангель. — Тем не менее Беллинсгаузен все-таки был прав, хотя, на мой взгляд, имело бы смысл сбавить в этих условиях пару узлов.
— Вот и я о том же, — благодарно глянул на него Андрей Петрович. — А вот во время инцидента у острова он выглядел, как парализованный этими самыми инструкциями. Просто удивительно!
Шувалов пополнил бокалы мадерой и предложил выпить за трудное капитанское бремя принятия решений. Фердинанд Петрович благодарно чокнулся с ним своим бокалом.
— И чем же все-таки закончилась эта эпопея, Андрей Петрович? — заинтересованно спросил Врангель.
— Фаддей Фаддеевич, надо отдать ему должное, все-таки признал свою ошибку. Но как ее исправить? Я объяснил ему, что, с моей точки зрения, единственным выходом было признать свою ошибку и перед офицерами шлюпа найти мужество сделать этот непростой шаг. Я-то знал, что силы духа ему не занимать, — заговорщицки улыбнулся Андрей Петрович. — Он сделал это перед ужином в кают-компании. И сразу же как будто рухнула стена отчуждения между ним и офицерами, они ответили ему своей преданностью.
