Я в изумлении смотрел на это, но, присмотревшись, я увидел то, отчего кровь застыла в жилах: ее стройное девственное тело от бедер до плеч обвивала гигантская пятнистая змея.
Отвратительная, в форме клина, голова чудовища раскачивалась буквально в полудюйме от лица девушки, выпуская блестящий язык и облизывая ее полураскрытые губы.
Змея, обвившаяся кольцами вокруг улыбающейся пленницы, была необычной. Ее туловище переливалось золотистыми и зелеными пятнами, словно эти цвета были положены щедрыми мазками, ее гибкий язык был алым, подобно языку пламени; ее глаза были большими и синими, как у людей, но с ужасающим взглядом, присущим только змеям.
Де Гранден прыгнул в часовню одним из своих гибких кошачьих прыжков и едва слышно прошипел:
– Змея еси, Raimond de Broussac, и змеею станешь! Garde à vous![36]
Большая змея медленно повернула голову, расплела свои кольца вокруг тела искоса смотрящей девушки, соскользнула на пол и как молния бросила свое зелено-золотистое тело на де Грандена.
Хотя нападение чудовища было быстрым, де Гранден оказался еще быстрее. Подобно тени летящего ястреба, маленький француз ускользнул в сторону, а голова рептилии стремглав ударилась о гранитную стену, как волна о нос судна.
– Раз! – насмешливо прошептал де Гранден, взмахнул тяжелым мечом и отрезал фута два от хвоста змеи так же аккуратно, как швея отрезает нить ножницами. – En garde, fils du diable[37].
Извиваясь, словно под источником напряжения, змея собралась для следующего выпада; ее ужасающие, подобные человеческим, глаза, светились безумной ненавистью к де Грандену.
На этот раз, пытаясь нанести удар, он проиграл гигантской рептилии. Он был опутан кольцами, поднят более чем на шесть футов, и атакован быстрыми ударами головой. Но меч де Грандена, подобно chevaux-de-frise[38], разил и направо, и налево, и по центру. Всякий раз, когда голова чудовища атаковала маленького человека, путь голове преграждало лезвие с древним боевым девизом и свирепые голубые глаза.
– Ха-ха, – дразнился де Гранден, – бороться с мужчиной тяжелее, чем околдовывать женщину, n’cest-ce-pas, m’sieur le serpent?[39] Ха, получай это!
Как колесо живого пламени, меч провернулся в воздухе, и острая сталь легко перерубила тело рептилии на шесть дюймов ниже головы.
– Sa-ha, sa-ha! – На лице де Грандена было выражение необычайной ярости, его маленький рот оскалился под ощетинившимися усами как у рычащего дикого кота. Меч поднимался и падал последовательными ударами, разделяя корчащееся тело змеи на дюжину, десятки, полсотни сегментов.
– Ш-ш-ш, никакого шума! – предостерег меня де Гранден, когда я собирался что-то сказать. – Сначала прикройте наготу бедного ребенка, ее платье лежит вон там на полу.
Я обернулся и увидел шелковую ночную рубашку Адриенны, лежащую в раздавленном змеином кольце рядом с алтарем. Посмотрев с любопытством и отвращением на девушку, я увидел, что она все еще сохранила ту же самую неподвижную, чувственную улыбку; ее правая рука все так же механически висела в воздухе, будто лаская верхнюю часть отвратительной твари, уже подрагивающей в конвульсиях у ее белых ног.
– Да ведь, она спит, де Гранден! – воскликнул я в изумлении.
– Ш-ш-ш, ни звука! – снова предостерег он, прикладывая палец к губам. – Накиньте ей на голову одежду, друг мой, и осторожно возьмите ее на руки. Она не должна ничего знать.
Драпируя ничего не сознающую девушку в шелковую одежду, я заметил на ее нежной плоти длинный спиралевидный проступающий синяк.
– Осторожней, друг мой Троубридж! – командовал де Гранден, поднимая фонарь и меч и следуя впереди из часовни. – Несите ее нежно, безгрешную бедняжку. Только не разбудите, умоляю вас. Pardieu, если ее мать раскроет свой сварливый рот рядом с этим бедным ягненком, я сделаю с ней то же, что и со змеей. Mordieu, пусть сожжет меня сатана, если это будет не так!
11
– Троубридж, Троубридж, друг мой, идите и смотрите! – прозвучал голос де Грандена у меня над ухом.
Я сел, осматриваясь спросонья. Дневной свет едва забрезжил: серый цвет смешивался с едва пробивающимся розовым нового дня; за окном пели черные дрозды.
– А? Что случилось? – спросил я, ставя ноги на пол.
– Многое, очень многое, уверяю вас, – ответил он, с удовольствием разглаживая сначала один ус, затем другой. – Поднимайтесь, друг мой, поднимайтесь и пакуйте свои сумки; мы должны ехать немедленно, тотчас же!
Пока я мылся, брился и собирал вещи, он важно вышагивал по комнате и на все мои вопросы отвечал только просьбами поторопиться. Наконец, в его сопровождении я оказался на лестнице с пакетами, бьющими меня по коленям.
– Смотрите! – вскричал он, указывая на нижний зал. – Разве это не прекрасно?
На кушетке перед большим незажженным камином сидела Адриенна Биксби, одетая и готовая к поездке. Ее тонкие белые руки лежали в других, загорелых руках, ее золотистая головка покоилась на широком грубом плече.
– Мсье Троубридж, – восторженно промурлыкал де Гранден, – позвольте мне представить вам мсье Рэя Кифера из Оклахомы, делающего счастливой нашу дорогую мадемуазель Адриенну немедленно, сейчас же. Ну, mes enfants[40], мы должны идти, – он лучезарно улыбнулся влюбленной паре. – Американский консул в Руане соединит вас узами брака, и тогда уже недалека радостная свадебная поездка, и быть может ваше счастье никогда не будет меньше, чем в этот день. Я оставил записку мсье вашему отцу, мадемуазель; будем надеяться, он даст вам свое благословение. Однако счастье и так вас уже благословило.
Большой авто ждал снаружи, Роксанна сидела рядом с шофером, на страже багажа Адриенны.
– Я встретил мсье Кифера этим утром в парке, – поведал мне де Гранден, когда автомобиль набрал скорость, – и заставил его ждать, пока разбужу его возлюбленную и Роксанну. Ха-ха, вчера вечером Сварливая Мадам приказала Роксанне упаковать свои вещи и оставить дом рано утром! Eh bien, и она оставила, n’est-ce-pas?
Под нашим с де Гранденом присмотром влюбленные вошли в консульство и через несколько минут появились с брачным свидетельством, снабженным большой государственной печатью Соединенных Штатов Америки.
Де Гранден лихорадочно рылся в сточных канавах, наконец, обнаружил изодранный старый ботинок и бросил его вслед им, удаляющимся[41] вместе с хихикающей Роксанной, в Швейцарию, Оклахому и в счастье.
– Тысяча зеленых чертиков! – побожился он, украдкой вытирая влажные глаза. – Я так счастлив видеть ее на попечении милого молодого человека, любящего ее, что смог бы поцеловать даже эту зверскую мадам Биксби!
12
– А теперь, де Гранден, расскажите мне все об этом, или я выдавлю из вас правду! – пригрозил я в купе парижского экспресса.
– Ла-ла, – воскликнул он с ложным негодованием, – как он свиреп, этот americain![42] Ну что ж, тогда, cher ami, начнем сначала.
Помните, я сказал вам, что здания приобретают дурную репутацию, создаваемую людьми? Более того, друг мой: они приобретают характер.
Бруссак – старинное место; поколения мужчин родились и жили в нем и нашли свою смерть; и воспоминания этих личностей – как они мечтали, думали, любили и ненавидели – написаны прямо на стенах дома, – для того, кто захочет их прочесть. С этими мыслями я отправился в Бруссак, чтобы разузнать причину череды смертельных случаев с арендаторами château.
Но к счастью для меня имелось нечто более материальное для чтения, чем атмосфера дома – большая библиотека семьи де Бруссаков с записями о тех, кто был хорош, о тех, кто не был так хорош, и о тех, кто не был хорош вообще. Среди этих записей я нашел следующую историю.
В те времена, когда ваша Америка еще не была открыта, в Бруссаке жил некий мсье Раймон. Рядом с ним грехи римских императоров казались детской забавой. Чего он желал, то и забирал – а большинство его желаний склонялось к соседским крестьянкам. Большую часть времени он проводил в грабежах, разбоях и убийствах.
Eh bien, он был могущественным человеком, этот мсье Раймон, но епископ Руана и папа Римский были более могущественными. Наконец, дурной джентльмен предстал лицом к лицу перед счетом своих грехов: там, где гражданские власти боялись действовать, вступилась церковь и привела его к суду. Послушайте, что я нашел среди бумаг в château, друг мой. Слушайте и удивляйтесь!
Он вытянул пачку бумаг из своего саквояжа и начал читать медленно, переводя:
Наступил день совершения казни злодея господина Раймона, и огромная процессия вышла из церкви, где множество верующих благодарило за избавление земли от чудовища.
Франсуа и Анри, злодейские соучастники преступлений де Бруссака, примиренные с Матерью Церковью, получили милосердие удушения перед сожжением, но господин Раймон не раскаялся ни в чем и шел к месту казни с дьявольской улыбкой на лживо-благородном лице.
