Третий этаж, направо.
Лестница — бетонная, стены — крашенные в зелёный (казённый оттенок, который в СССР красили всё: от больниц до казарм). Запах — специфический, общежитский: варёная картошка, табак, носки, дешёвый одеколон, молодость. Запах, который не спутаешь ни с чем: коммуналка для студентов — со всеми вытекающими.
Третий этаж. Коридор — длинный, двери — одинаковые. Из-за одной — хохот. Из-за другой — гитара (три аккорда, нестройно). Из-за третьей — тишина. Триста четырнадцатая — в конце коридора.
Постучал.
— Открыто!
Голос — Мишкин. Узнаю — из тысячи. Низкий, ломающийся (ещё мутирует — восемнадцать лет, гормоны), но — уверенный. Не деревенский уже. Институтский.
Я вошёл.
Комната — четыре на пять метров. Четыре кровати — два яруса, по двое на каждой стенке. Четыре стола — вдоль окна, составленные вплотную. На стене — таблица Менделеева (большая, бумажная, прикреплённая кнопками — на одном углу — кнопка отлетела, и элементы от водорода до неона свисали вниз). Рядом — плакат рок-группы «Машина времени» (вырезан из журнала «Ровесник», криво приклеен). На подоконнике — паяльная станция. Точнее — то, что Мишка считал паяльной станцией: паяльник (ЭПСН, сорок ватт), подставка (самодельная, из жести), канифоль (в спичечном коробке), припой (на катушке), и — плата, на которой что-то паялось.
Мишка — за столом, в свитере (том самом, вязаном, валентинином), волосы — короче, чем дома (институт дисциплинирует, или — девочки появились, или — просто подстригся, не уточняю). Плечи — шире. Метр семьдесят девять — вырос, или просто расправился? На подбородке — тень: то ли первые усы, то ли лень бриться. Канифольные пятна на пальцах — вечные.
— Бать! — вскочил. — Ты чего — без предупреждения?
— Был в области. Заехал.
— Клёво! Заходи, садись, только — вот, стул один нормальный, остальные — качаются.
Я сел. На «нормальный» стул, который тоже качался — но терпимо. Огляделся. Трое соседей — отсутствовали (лекции, видимо). На одной кровати — учебник по высшей математике, раскрытый, лицом вниз (студенческий метод хранения закладки — неизменный во всех эпохах). На другой — свитер, скомканный, и кроссовки (советские, «Адидас» — поддельный, но — гордость). На стене у третьей кровати — расписание экзаменов, написанное от руки, и — фотография девушки (блондинка, улыбается).
— Это — Димки, — перехватил мой взгляд Мишка. — Девушка. Ленка из педагогического. Он — того, влюбился.
— А ты?
— Я? — Мишка покраснел. — Не-е, бать. Мне — некогда. Лаба, сессия, проект…
Покраснел. Значит — есть. Но — не расскажет. Восемнадцать лет — возраст, когда отцу не рассказывают. Нормально. Переживём.
— Ну, показывай, — я кивнул на стол. — Чем живёшь.
Мишка — загорелся. В буквальном смысле: глаза — засветились, как лампочки на его же платах. Схватил паяльник, ткнул в плату:
— Бать, тут — зашибись! Лаборатория — на втором этаже, оборудование — нормальное, не то что у нас в кружке. Осциллограф — С1–65, бать, настоящий! Я первый раз увидел — чуть не заплакал. И генератор — Г3–109. И паяльники — нормальные, с регулировкой!
Он тараторил — быстро, захлёбываясь, перескакивая с одного на другое, как белка по веткам. Осциллограф, генератор, лабораторные работы, «препод по ТОЭ — зверь, но умный», «лаба по физике — три часа, зато — интересно», «у Серёги с соседнего потока — приёмник самодельный, КВ, ловит Би-Би-Си, только тихо, бать, а то — сам понимаешь».
Я слушал. Улыбался. И — тревожился.
Потому что Мишка — счастлив. Вот прямо сейчас, в этой комнате четыре на пять, с качающимся стулом, с таблицей Менделеева на стенке и поддельным «Адидасом» у кровати — Мишка счастлив. Он нашёл своё место. Свой мир. Свой масштаб. Деревня — осталась позади: не забытая, не отвергнутая, но — маленькая. Мишка вырос из Рассветова, как вырастают из детской одежды — не потому что плохая, а потому что — тесно.
И я — гордился. И — боялся. Потому что знал: этот мир — институт, лаборатория, осциллограф С1–65 — через десять лет перевернётся. Факультет радиоэлектроники в 1993-м — это преподаватели, которые не получают зарплату, студенты, которые торгуют на рынке, и оборудование, которое продают на металлолом. Мишка — к этому не готов. Никто — не готов.
Но я — готовлю.
— Миш, — я дождался паузы (между «осциллографом» и «генератором»). — Скажи — у вас английский есть?
— Не-а. Немецкий. В программе — немецкий.
— А английский — можно? Факультативом? Кружок?
Мишка посмотрел — с недоумением. Он знал: бать просто так не спрашивает. За каждым вопросом — причина. Иногда — очевидная, иногда — нет. Этот раз — «нет».
— Бать, зачем? Немецкий — нормально. Техническая литература — на немецком есть, препод говорит — Сименс, Бош, вся электроника…
— Миш, — я наклонился. — Послушай. Поверь мне. Пожалуйста. Учи английский. Серьёзно. Найди — репетитора, кружок, курсы, самоучитель — что угодно. Но — учи. И ещё — программирование.
— Программирование? — он нахмурился. — У нас — радиоэлектроника, бать. Схемы, платы, аналоговая техника. Программирование — это на вычислительном факультете, там — ЭВМ, перфокарты…
— Не перфокарты. Персональные компьютеры.
Тишина. Мишка смотрел на меня — как на человека, который сказал что-то на незнакомом языке. «Персональные компьютеры» в 1983-м — термин, который знают человек двести в стране. Может быть — пятьсот. IBM PC вышел два года назад — в Америке. Здесь, в Курске, в общежитии политехнического, «персональный компьютер» — фантастика. Жюль Верн. Марс.
— Бать, — Мишка сказал осторожно. — Ты это… серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— А — зачем? Я же — радиоинженер буду. Платы, приёмники, передатчики. При чём тут компьютеры?
И вот — момент. Момент, который я ненавижу. Потому что — не могу объяснить. Не имею права. Не скажешь: «Миш, через десять лет персональные компьютеры изменят мир. Через пятнадцать — интернет соединит планету. Через двадцать — в кармане у каждого будет телефон мощнее, чем все ЭВМ Советского Союза вместе взятые. Радиоэлектроника не умрёт — она станет частью чего-то большего. И те, кто умеет и паять, и программировать — будут на вес золота. А те, кто только паяет — будут чинить телевизоры за копейки.»
Не скажешь. Потому что — если скажешь — сумасшедший. Или — шпион. Или — хуже.
— Миш, — я положил руку ему на плечо. — Я не могу объяснить — почему. Но — поверь. Ты мне —
