когда-нибудь не верил?
Мишка задумался. Серьёзно, по-взрослому. Вспоминал.
— Ну… когда ты сказал, что в институт надо, а не в армию — я не верил. Думал — зассал за меня, — он осёкся. — Ну, то есть — испугался. А потом — Колька ушёл. И Витька. И — ты оказался прав.
Колька Марков. В Афганистане. Жив — последнее письмо было в январе. «Всё нормально, тётя Валя, кормят хорошо, служу», — и между строк — ничего, потому что военная цензура. Витька Самохин — тоже уйдёт. Через полгода — «груз 200». Но этого Мишка ещё не знает. И — пусть не знает как можно дольше.
— Вот, — сказал я. — Верь. Английский и программирование. Не вместо — в дополнение. Радиоэлектроника — основа. Но — добавь. Найди возможность.
— Ладно, бать, — Мишка кивнул. Не с энтузиазмом — с доверием. Тем самым, которое — дороже любого энтузиазма. — Попробую. У нас в библиотеке — есть самоучитель английского. «Бонк», кажется. И — на вычислительном факультете, говорят, машинный зал по вечерам — свободный. Может, пустят.
— Пустят. Если попросишь нормально — пустят.
Он улыбнулся. Мишкина улыбка — широкая, лёхкинская (от деда, видимо — Дорохов-старший, которого я никогда не видел, но чьи гены — вот они, в этой улыбке). Улыбка — не младенческая, не детская. Взрослая. Восемнадцатилетняя. Улыбка человека, который вырос — и которого я вырастил. Ну, отчасти. Пять лет из восемнадцати. Но — главные пять лет, потому что именно в эти пять — решалось: армия или институт, Афганистан или общежитие, цинковый гроб или паяльник.
Паяльник — победил. И за это — я готов выслушать про осциллограф С1–65 ещё двадцать раз.
— Бать, а ты чего в Курск-то приехал? — Мишка разливал чай (кипятильник — в стакане, чай — индийский, пачка со слоном, сахар — кусковой, наколотый). — По делам?
— В обкоме был. Отчёт.
— В обкоме? — глаза — круглые. — Бать, ты же — председатель. Тебя чё, в обком вызывают?
— Не вызывают. Приглашают, — я отпил чай. Горячий, крепкий, студенческий — три заварки из одного пакетика. — У нас — эксперимент. Хозрасчёт. Обком курирует.
— Хозрасчёт? — Мишка сморщился. — Это же — экономика? Скучно.
— Скучно — это когда денег нет. А когда считаешь — когда есть.
— Ну, бать, — Мишка рассмеялся. — Ты всегда — со своими приколами. Ладно, расскажи — как там? Дома? Мамка как? Катька?
— Мама — нормально. Школа. Директорствует. Катя — стихи пишет. Отличница.
— А Генка? — Мишка спросил. — Он мне писал — говорит, в армию хочет. Это — правда?
Генка Сальников. Друг Мишки. Деревенский, рассветовский. Тот самый, с которым — радиоузел, кружок, усилитель. Двадцать лет — взрослый, по советским меркам. Армия — логичный шаг для тех, кто не поступил.
— Генка — решил сам, — сказал я осторожно. — Взрослый. Его выбор.
— Бать, но ты же… — Мишка запнулся. — Ты ж меня — не пустил. А Генку — пускаешь?
— Генка — не мой сын.
Повисло. Мишка — смотрел, и я видел: он понимает. Не головой — чем-то глубже. Что я — спасал. Что армия — не просто «два года отдать Родине». Что Колька, Витька, Генка — каждый из них рискует попасть туда, откуда возвращаются не все. И что я — знал это. Заранее.
— Бать, — Мишка тихо. — Ты — чего-то боишься?
— Всегда, — сказал я. — За тебя — всегда.
Мишка отвёл глаза. Восемнадцать лет — возраст, когда отцовский страх раздражает. Когда хочется сказать: «Бать, отстань, я — взрослый, сам разберусь.» Но — не сказал. Промолчал. Принял. Потому что — Колька Марков. Потому что — за пять лет Мишка научился одному: когда бать боится — он боится не за себя. За других. И это — не слабость. Это — ответственность.
— Ладно, — он хлопнул по столу. — Хватит грустить. Пошли — покажу лабораторию. Там — бать, ты не поверишь — ЭВМ стоит! Здоровая такая, шкаф! «Электроника Д3–28»! Мигает! И ленту печатает!
Я улыбнулся.
— Пошли.
Лаборатория — на втором этаже учебного корпуса. Комната — большая, светлая. Столы — с приборами, которые для Мишки — чудо, а для меня — музейные экспонаты. Осциллограф С1–65 — зелёный экран, ручки — бакелитовые, следы от паяльника на корпусе (студенты — не церемонятся). Генератор Г3–109 — блок с кнопками, тяжёлый, советский. Стенды для лабораторных работ — с разводкой проводов, клеммами, предохранителями.
И — в углу — «Электроника Д3–28». Персональная ЭВМ, советская, образца восемьдесят первого года. Экран — маленький, зелёный. Клавиатура — огромная. Системный блок — размером с тумбочку. В 2024-м — музей. В 1983-м — передний край технического прогресса.
— Видишь? — Мишка сиял. — На ней — «Бейсик» есть! Я — уже пробовал. 10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10 — и она печатает! Бесконечно! Клёво, бать!
10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10. Бесконечный цикл. Первая программа каждого начинающего программиста — от IBM до ZX Spectrum, от Курска до Кремниевой долины. Мишка — написал её сам. Без подсказки. Без «учи программирование» — до моего разговора. Просто — увидел машину и — попробовал. Инстинкт. Техническое любопытство — генетическое, неистребимое.
— Миш, — я сказал. — Вот это — и есть программирование. То, о чём я говорил. Вот с этого — начни.
— С «Бейсика»? Да ладно, это ж — игрушка…
— Игрушка сегодня. Инструмент — завтра. Поверь.
Мишка посмотрел на экран. Зелёные буквы — HELLO HELLO HELLO — бежали вниз, бесконечно, как время, которого у нас — конечное количество. Тринадцать месяцев — андроповских. Потом — год Черненко. Потом — пять лет Горбачёва. Потом — всё.
Мишке — двадцать восемь, когда рухнет СССР. Двадцать восемь — возраст, когда нужно кормить семью, строить карьеру, выживать. Те, кто к двадцати восьми будет знать английский и программирование — выживут. Те, кто будет знать только «ТОЭ» и «радиосхемы» — будут чинить телевизоры за бутылку.
Я — знаю. И я — не могу сказать. Могу только — «поверь».
И Мишка — верит. Не понимая — верит. Как Валентина. Как Нина. Как все, кто — рядом, кто — доверился, кто — не знает почему, но — идёт за мной.
Иногда — это невыносимо. Знать — и молчать.
