обжег легкие, но внутри горело нетерпение. Сегодня нельзя было терять ни минуты. Вчерашнее собрание в деревне оставило горький осадок нищеты и болезней, но и посеяло крошечные зерна надежды. Нужно было немедленно действовать, пока люди хоть немного поверили в меня!
Годфри, как всегда, уже был на ногах, проверял запор на воротах. Его единственный глаз удивленно скользнул по моему виду — я была одета в самое простое платье, поверх — грубый фартук, а на руках — перчатки, снятые со старой кожаной сбруи.
— Миледи? Вы куда в таком виде? И так рано?
— На работу, Годфри, — ответила я коротко, подбирая две нехитрые деревянные лопаты, прислоненные к стене конюшни. Одну протянула ему. — Бери. И зови старосту Грету. Они должны скоро подойти.
Годфри, привыкший к приказам, молча взял лопату, хотя его бровь поползла вверх. Я направилась к дальнему углу двора, за амбары, где куча старого, полусгнившего навоза и пищевых отбросов мирно разлагалась, источая не самый приятный аромат. Идеальное место.
Вскоре появились Грета и двое мужчин — один пожилой, коренастый, с мозолистыми руками (ее муж Бертольд, как представила Грета), и другой, помоложе, хмурый — тот самый угрюмый детина с перебитым носом, которого Грета назвала Конрадом. Они смотрели на меня и на лопаты с немым недоумением. Я старалась не показать своё разочарование. Вчера многие в деревне хотели прийти на помощь, но до усадьбы дошли только трое.
— Миледи, — поклонилась Грета. — Мы пришли, как велели. А это… что мы будем делать?
— Спасать землю, Грета, — я ткнула лопатой в зловонную кучу. — И кормить ее. Вот этим.
Бертольд фыркнул.
— Навозом? Да им все поля унавозить — лошадей десять надо, да возов сто! А у нас — старая Белла да телега разваленная!
— Не все поля, Бертольд, — поправила я. — Один участок. Маленький. Но показательный. А это — я указала на кучу, — не просто навоз. Это будущее золото. Компост.
— Ком-пост? — переспросил Конрад, кривя губу. — Чаво за диковина?
— Удобрение. Сильное. В разы сильнее просто навоза. И для его создания не нужны лошади. Нужны руки, время и правильный подход. — Я воткнула свою лопату в край кучи. — Вот смотрите. Сейчас эта куча просто гниет как попало. Мы сделаем иначе. Годфри, Бертольд, помогите раскидать эту кучу. Ровным слоем, толщиной вот так. — Я показала ладонью примерно в пол-ладони.
Мужики переглянулись, пожали плечами и начали, нехотя, разгребать вонючее содержимое. Грета и Конрад наблюдали. Я тем временем начала копать рядом неглубокую, но широкую яму.
— Зачем яма, миледи? — спросила Грета.
— Для слоев. Компост — как пирог. Слои: зелень (трава, отходы), коричневое (сухие листья, солома, щепки), земля. И навоз. Все это, перегнивая вместе, дает чудо-удобрение. И еще… — я остановилась, глядя на их непонимающие лица. Нужно было проще. Гораздо проще. — Видите, земля наша бедная? Как больная. Ей нужно лекарство. Вот это — лекарство. Мы сделаем его здесь, на маленьком участке. Потом внесем в землю на маленьком поле. И посмотрим. Если урожай там будет лучше — значит, лекарство работает. Тогда будем делать больше. Для всех полей. Постепенно.
— А пока — копаем? — процедил Конрад, явно сомневаясь в моем здравомыслии.
— Пока — копаем яму и укладываем слои, — подтвердила я, снова берясь за лопату. — Грета, иди собирай сухие листья, солому — что найдешь во дворе. Конрад, принеси пару ведер земли. Самой обычной. И воды. Марта! — крикнула я, увидев служанку, выглянувшую из кухни. — Неси кухонные отбросы! Кожуру, огрызки — все, что гниет!
Работа закипела, хоть и с неохотой. Годфри и Бертольд копали и разравнивали. Конрад, ворча, таскал землю. Грета и Марта носили сухую траву и кухонные отходы. Я руководила, показывая, как чередовать слои. Запах стоял знатный, но я не обращала внимания. Знания из из прочтённых книг о гумусе, аэробном компостировании и почвенных бактериях превращались в простые, понятные действия.
— И все? — спросил Бертольд, когда яма была заполнена доверху, а сверху мы присыпали ее землей. — Теперь ждать, чай, пока сей… компост… не сготовится?
— Да, — кивнула я, вытирая пот со лба грязной перчаткой. — Но ждать нужно не просто так. Кучу нужно раз в неделю переворачивать, чтобы воздух поступал. И следить, чтобы не пересыхала. Через несколько месяцев… будет готово. А пока… — я посмотрела на них. Годфри был задумчив, Бертольд скептичен, Конрад откровенно не верил, Грета смотрела на кучу с робкой надеждой. — Пока мы займемся другим лекарством. Для людей.
Я сняла фартук и перчатки.
— Марта, принеси корзину. И нож. Пойдем в сад. Грета, ты с нами.
Заброшенный сад усадьбы был царством бурьяна, но среди сорняков кое-где пробивались знакомые силуэты. Я повела их к зарослям у каменной ограды.
— Вот, — я указала на крупные листья с четкими прожилками. — Подорожник. Лучшее средство для заживления ран. Сорви, Марта, листьев. Много. Чистых, без дыр.
— А это? — Грета тронула невзрачное растение с мелкими белыми цветочками.
— Тысячелистник. Останавливает кровь. Собирай цветы и верхушки. Аккуратно.
— А вон то? — Марта указала на знакомые листочки. — Крапива нужна?
— Да. Жжется, но в отваре — сила против авитаминоза… то есть, против весенней слабости. И для волос хороша. Но сегодня — подорожник и тысячелистник главные.
Мы наполнили корзину. Вернувшись в усадьбу, я разложила «урожай» на чистом, благодаря Марте, кухонном столе.
— Теперь, Марта, неси ступку. Самую большую. И немного чистого нутряного жира, который ты откладывала. И горшочек маленький, глиняный!
Пока Марта искала жир и горшочек, я начала методично измельчать листья подорожника в ступке. Зеленый сок брызгал, наполняя воздух горьковато-свежим запахом.
— Что будем делать, миледи? — спросила Грета, наблюдая, как я растираю зелень в кашицу.
— Мазь, Грета. От ран, порезов, ссадин. Чтобы не гноились и быстрее заживали. — Я добавила в ступку измельченные цветы тысячелистника. — Вот видишь? Их нужно перемолоть хорошенько.
Марта принесла небольшой кусок белого жира в миске и чистый горшочек. Я растопила жир на слабом огне в маленькой сковородке, потом аккуратно вылила его в ступку с зеленой кашицей. Тщательно перемешала. Аромат стал густым, травянисто-жирным.
— Теперь остудить, — сказала я, перекладывая еще теплую массу в горшочек. — И мазь готова. Кто в деревне часто режется? Кто с ссадинами ходит?
— Да
