ему закончить!
— ОН РЕЖЕТ ЕМУ ГОРЛО!
— Так надо! — рявкнул я, сам такого не ожидая, при этом, не отрываясь от работы. — Не мешайте!
Я раздвинул края раны пальцами. Увидел белую мембрану — перстнещитовидная связка. Она должна быть здесь.
Еще один разрез, теперь вертикальный, осторожно. Мембрана разошлась, и я увидел просвет трахеи.
Взял трубку. Вставил в разрез, осторожно продвигая вглубь. Почувствовал легкое сопротивление — хрящевое кольцо трахеи. Надавил чуть сильнее, под углом вниз. И трубка вошла.
И в этот момент произошло сразу два события.
Первое, меня с чудовищной силой ударили в грудь. Я отлетел в сторону, кубарем прокатился по земле, ударился спиной о чьи-то ноги. Второе, боярский сын ВДОХНУЛ.
С хрипотцой, но — вдохнул. Полной грудью. Воздух со свистом ворвался в трубку, и парень судорожно задышал. Раз. Два. Три. Хрип исчез. Дыхание стало ровным.
Я лежал на земле, хватая ртом воздух. Грудь болела так, будто по ней проехался конь.
— Барин! — раздался голос дружинника, что держал голову. — Он дышит! И синюшность исчезает!
Тишина.
Я приподнялся на локте, мотнул головой, прогоняя мутность.
Ратибор стоял над своим сыном, глядя на него широко распахнутыми глазами. Парень лежал неподвижно, из шеи торчала трубка, и тот дышал. Ратибор не мог поверить своим глазам.
Боярин поднял глаза. Он внимательно посмотрел на меня:
— Перекрестись. Чтобы все видели! — потребовал он.
Я сделал это, после чего прочёл по памяти отче наш. Благо, Митька знал эту молитву слово в слово. Сам я как-то в бога не верил. И в церковь ходил только на похороны. Вот такой уж я человек. Был.
— Спаси и сохрани, — прошептал кто-то в толпе.
Боковым зрением я видел, как люди начали креститься. Раз за разом, глядя на меня с благоговейным ужасом.
— Григорий, — Федор обернулся к моему отцу. — Откуда он знает знахарское дело? Кто учил?
Отец молчал, глядя на меня. Лицо его было каменным, но в глазах я уловил… страх? Непонимание? Осуждение? Я не смог распознать этих эмоций.
— Не знаю, — наконец ответил он задумчиво.
— Может, лукавый? — высказал предположение кто-то из толпы.
— Ты думай, что говоришь! — взревел Федор, оборачиваясь к говорившему. — Он спасает, аки ангел небесный! Ты сам видел свет господний! Он, — показал воин на небо, — не хочет, чтобы боярич погиб⁈ А то что выбрал отрока юного, то кто мы такие чтобы лезть в дела Господни⁈
«Блять», — выругался я про себя. Внимание. Слишком много внимания. Как бы не старался, но всё моё нутро мне говорило — эта ситуация мне ещё аукнется.
— Что еще нужно сделать? — спросил Ратибор. — Резать ещё будешь?
— Да, — ответил я. — Нужно сшить жилу, благодаря которой мы дышим.
— Делай, — сказал Ратибор. — Делай, я больше тебя не трону.
Я кивнул. Грудь ещё болела. Когда Ратибор меня пнул, сил не жалел. Да, это было несправедливо. Но прав тот, за кем сила.
Хотя, я тоже хорош. Хирург хренов!
Вернувшись туда, где сидел, я обхватил древко стрелы обеими руками, чувствуя, как под пальцами скользит кровь. Сделал глубокий вдох.
«Нужно протолкнуть насквозь. Если тянуть назад — зазубрины на наконечнике порвут все ткани. Только вперед».
— Держите крепче, — повторил я и резко надавил на стрелу.
Древко пошло вглубь с мерзким чавкающим звуком. Кожа с другой стороны шеи натянулась, побелела, и вдруг прорвалась — острие наконечника показалось наружу, блеснув сталью и темной кровью.
Парень дернулся всем телом, застонал, не приходя в сознание. Руки его дернулись, пытаясь отбить удар, но его держали крепко.
— Еще немного! — прохрипел я, продолжая давить.
Стрела прошла дальше, наконечник высунулся наружу сантиметра на три. Я отпустил древко, тяжело дыша.
Кровь потекла сильнее — из обеих ран, входной и выходной. Толпа вокруг ахнула. Кто-то закричал:
— УБИЛ! ОН УБИЛ ЕГО!
— Тихо! — рявкнул Федор, не оборачиваясь. — Все молчать!
Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Руки тряслись. Наконечник торчал из шеи, выступая с другой стороны. Нужно было отломить его, чтобы вытащить древко.
Я попробовал схватить наконечник пальцами, но он был скользкий от крови, пальцы соскальзывали. Попытался надавить сильнее — бесполезно. Сил не хватало.
«Черт!»
Я посмотрел на свои руки. Блин, я ж, тринадцатилетний пацан. Конечно, сил не хватит.
— Руки, — выдохнул я, поднимая глаза на Ратибора.
Боярин с непониманием уставился на меня.
— Что?
— Руки давай! — повторил я громче, протягивая к нему кувшин. — Быстро!
Ратибор, не понимая, что от него хотят протянул ладони. Я щедро плеснул на них вином, обливая со всех сторон.
— Растирайте!
Он послушался, стал растирать ладони друг о друга. Я полил еще раз. После чего, указал на выступающий наконечник.
— Ломайте. Только быстро, одним движением.
Ратибор кивнул и обхватил наконечник большим и указательным пальцами. На мгновение замер, глядя на сына. Потом резко дернул в сторону.
Хруст.
Наконечник отломился и остался у боярина в руке. Он посмотрел на него, на окровавленный кусок железа, и бросил в сторону.
— Что дальше? — голос его звучал хрипло. — стрелу вытаскивать?
— Пока нет, — ответил я, вытирая руки о штаны. — Сейчас нельзя вытаскивать древко. Кровь хлынет, он захлебнется. Сначала нужно… нужно подготовиться.
Я оглянулся на толпу, ища Федора. Он показался мне самым адекватным из толпы. Поэтому выбор пал на него
— Дядька Федор! — крикнул я. — Помнишь того татарина? Который побогаче остальных выглядел?
— Тот, что в кольчуге был?
— Да, он. Рубаха на нем была цветная. Нужна она мне. Срочно!
Федор даже не переспросил. Просто кивнул одному из дружинников. И тот сорвался с места.
Пока его не было, я обернулся к Олене. Ей было лет десять. И, честно, я не понимал почему её допустили смотреть на ТАКОЕ!
Очевидно, что из-за моего, так скажем, поведения все забыли про неё.
— Олена, — позвал я как можно мягче. — Мне нужна игла. Самая тонкая, какая есть. И тарелку неси. Глиняную.
Она кивнула и побежала к дому. Вскоре вернулся дружинник, держа в руках комок ткани. Я взял его, и пощупал. Шелк. Не показалось. Тонкий. Лучшего шовного материала я сейчас всё равно не найду.
Я начал быстро вытягивать нитки. Раньше я никогда подобным не занимался, но ткань расплеталась как по маслу. Шелковые нити выходили очень легко.
Олена вернулась, держа в руках глиняную тарелку и тонкую иглу — обычную швейную, какими здесь шили одежду.
— Вот, — протянула она, не решаясь подойти ближе.
Я положил тарелку рядом с собой. И сложил в нее нитки, плеснул вина. Подождал несколько минут. Несколько раз отжал нитки, потом снова макал в вино. Потом вылил его из чашки и залили новое.
«Всё
