не надейтесь даже, — снова расплываюсь в улыбке, — или можете меня заменить, я не расстроюсь.
— Вот все-таки стерва ты, Соколова.
— Отнюдь, Анна Николаевна.
Она носом втягивает воздух, поджимает губы, потом возвращается к своему компьютеру, ненадолго поворачивает экран в свою сторону. Сводит брови, клацает мышкой, наконец находит то, что ей нужно и снова разворачивает экран ко мне.
Я невозмутимо смотрю на монитор.
— А это что? — спрашивает, бурля от гнева.
— Это литература, я ее не преподаю, — напоминаю директрисе и все еще продолжаю мило улыбаться. Я две ночи не спала, представляя себе встречу с этим, чтоб его, Буровым.
Мне, между прочим, реально кошмары снились. Пару раз во сне меня даже в лесу закапывали. Я уже всерьез размышляла над тем, чтобы уволиться, потому что не нужен мне и даром этот стресс.
Заявление на стол Воскресенской не положила только потому, что сама себя убедила в том, что Буров меня не узнал. Мне это тоже непросто далось. А еще пришлось смириться с тем, что контактировать с этим мужиком все равно придется. Я до сих пор от рассказа Тоньки не отошла. И черт его знает, где там правда. А что если и вовсе — все правда?
Если он родного брата не пожалел, то на что способен, когда речь идет о чужом человеке?
В общем, мне было над чем подумать.
Так что Воскресенская меня благодарить должна в итоге.
— Ты прекрасно поняла, о чем я! — рявкает Воскресенская, теряя контроль.
— Вовсе нет.
— То есть ты хочешь сказать, что двойки по литературе появились по чистому совпадению, да? — она подается вперед, наклоняется ко мне через весь стол.
— Не знаю, вероятно, с литературой все тоже не очень, второстепенные предметы, они такие, знаете ли.
— Да? То же самое с историей, географией, — начинает перечислять, — мне продолжать?
Я ничего не отвечаю. Не, правда, мне тут столько раз твердили, что с коллективом надо обязательно искать общий язык. Я нашла.
— Ты что, решила мне учителей подговорить?
— Почему подговорить-то?
— Маринка, я ведь и по-плохому могу.
— А вот угрожать мне не надо, Анна Николаевна, я не виновата в том, что детям было позволено практически наплевать на некоторые предметы лишь потому, что они не профильные. Я классный руководитель, вы сами этого хотели, я напомню, поэтому я сама буду решать проблемы своего класса, без вашего вмешательства.
— Пока ты их только создаешь, — сокрушается Воскресенская.
— Ничего, цель оправдывает средства.
Анна Николаевна плюхается на свое кресло, качает недовольно головой.
— Откуда ты на мою голову свалилась, ну ты хоть не лютуй совсем, ну семь двоек, Марин.
— Исправят, никуда не денутся.
Стою на своем и ничуть не сомневаюсь. Побунтуют, в итоге все равно стадия принятия настанет. Выучат все, как миленькие.
— Да, Марина Евгеньевна, знала бы, сколько вы проблем мне принесете…
— Не наняли бы?
— Тьфу ты, да ну тебя, Соколова. Слушай, ну хорошие же дети, не глупые. В прошлом году знаешь какие результаты показали?
— Не глупые, — соглашаюсь. — Я еще хотела сказать, что планирую родительское собрание в пятницу.
— Какое еще собрание? — мне кажется, я сегодня ее доконаю.
— Ну как какое? Самое обычное.
— Марин, мы родительские собрания два раза в год проводим, в конце второй четверти и в конце года.
— Значит будет исключение, они же наверняка хотят знать, откуда столько двоек.
— Да делай, как знаешь, сама разгребать будешь, — отмахивается, поворачивает голову к окну.
Глава 12. Дела семейные
— Может лучше пиццу закажем? — Саня с видом убежденного скептика наблюдает, как я нарезаю картошку.
— Поговори мне, — бросаю на него уничтожающий взгляд.
Я как-то тоже не испытываю особого удовольствия от необходимости готовить. Впрочем, готовить — это громко сказано.
Жареная картошка — вершина моих кулинарных способностей.
— Ты же не умеешь готовить, — садится напротив.
— А всех, кто умел ты успешно изгнал, экзорцист херов, лук почисти, — киваю на лежащие на столе три луковицы.
Ничего, труд из обезьяны сделал человека.
А то привык на всем готовеньком. Меня, признаться, порядком достало искать персонал по присмотру за тринадцатилетним засранцем.
Я на Татьяну Михайловну почти молился, но этот проныра и ее довел.
Он недовольно вздыхает, с видом великого мученика тянется к луковице и начинает медленно отковыривать шелуху.
— Нож возьми, чего ты там ковыряешь?
— Детям нельзя давать колюще-режущие предметы, — он все еще пытается огрызаться.
— Так то детям, — язвлю в ответ, чувствуя себя идиотом, — кто недавно убеждал меня, что уже взрослый и самостоятельный? Нож возьми, говорю.
Санек недовольно вздыхает, потом нарочно со скрипом отодвигает стул и идет к ящикам.
Возвращается с ножом в руках. Огромным, бляха, ножом.
— Еще больше взять не мог?
— Какой первый попался, тот и взял.
— Отрубишь себе палец, в хирургию не повезу, сам будешь пришивать, ржавой иголкой.
Смотрю на него предупреждающе, а самого на смех пробивает.
Санек пацан с характером, упертый, даже там, где не требуется. Особенно, где не требуется.
Это у нас семейное.
Вижу, что ему неудобно, и он бы может и рад поменять нож, но просто характер показывает.
Ну-ну.
— И долго ты еще будешь возиться? — заканчиваю с картошкой. — Взрослый ты мой.
— Угу, из тебя тоже тот еще повар, — бурчит себе под нос.
— Ты не борзей.
— У тебя все картошка разная, — кивком указывает на мою “соломку”.
— Так задумано, — вру, не моргнув глазом.
Нет, я в принципе не рукожоп, но кулинария — вообще не самая сильная моя сторона. Некогда мне было учиться, да и непривередлив я, что попадается, то и ем.
— Ага, рассказывай, — он наконец берется за последнюю луковицу, а я смотрю две уже очищенные.
— Это че такое? Ты половину слоев тупо срезал.
— Шелуха прилипла, — говорит как ни в чем не бывало.
— Я боюсь представить, что будет, если дать тебе чистить вареные яйца. Один желток оставишь?
— А ты не давай.
В принципе логично, даже ответить нечего. Меня, тридцатишестилетнего мужика только что сделал малолетка.
— В школе как дела? — меняю тему.
Санек снова вздыхает.
— А ты типа не видел дневник, — язвит засранец.
О, да. Я видел. Оценил и даже поржал. Семь двоек только по одному ее предмету.
— И что делать собираешься?
— Так ты же сам сказал, не исправлять, — припоминает Санек.
— Я не так сказал, я сказал не сразу.
— Почти то же самое.
— Больше ничего мне сказать не хочешь? — наклоняюсь к племяннику.
— Что? — смотрит на меня в упор.
— Ну, например, что-нибудь о родительском собрании?
— Пфф, — фыркает, — ты и так знаешь, в дневнике же написано.
— Написано, но я предпочитаю
