Читаем без скачивания Сходняк - Александр Бушков

Да, в городе алюминиевого короля Зубкова преступность если не напрочь отстутствовала, то была, по новомодному журналистскому выражению, минимизирована. В Нижнекарске криминал встречался, как правило, исключительно бытовой, а раскрываемость преступлений имела огромный, прямо-таки заоблачно высокий для России, да и не только для России, процент, без какой-то малости стопроцентной была та раскрываемость. И секрет сего феномена прост.

Конечно, в городе наличествовали официальные силы правопорядка, сиречь милиция. Но наличествовали исключительно для вывески. Реальную же охрану городского порядка осуществляла так называемая народная дружина. Создал ее Зубков, а возглавлял (про то, разумеется, в Парме, переполненной слухами про воровской мир, знали наверняка) некий Уксус, авторитет сибирского значения. «У меня воровать не позволю. Хочешь воровать – поезжай в Москву или Шантарск», – сие бессмертное изречение молва приписывает лично Зубкову. И если припомнить недавнее общение Карташа с олигархом, тат запросто мог отмочить и не такое. Вот эти самые Уксус и его, так сказать, народная дружина баловать в Нижнекарске и не позволяли. Методы их, конечно, были далеки от понятий «гуманистические ценности» и «права человека», зато архидейственны – по другим понятиям. Своих, кто нарушал установленные заповеди, наказывали нещадно. Гастролеры же, зная, что к чему, в Нижнекарск и носа не совали. А если кого и заносило, то этот «кто-то» в небольшом городке сразу же попадал под колпак, и ежели что случалось... В общем, завидовать участи этих залетных молодцов не приходится.

Местные жители в своем правителе души не чаяли – даже несмотря на его жесткость (Карташ припомнил все ту же статью, где описывалось, что с алюминиевого комбината моментально выгоняют за нарушение производственного режима: за пьянку, прогулы и даже за пятиминутное опоздание). Зато и получали у него прилично. Вдобавок город оброс множеством мелких прикладных фабрик вроде молокозавода, колбасного производства, водочного заводика, имелся даже цех по изготовлению всяческих сувениров. Вблизи Нижнекарска, как грибы, вырастали фермерские хозяйства, которым Зубков тоже покровительствовал. В общем, Зубков правил откровенно по-сталински, но народу это нравилось. Глядя из окна автомобиля, Карташ убеждался, что живут здесь, по крайней мере, не бедно.

Например, за время их кружения по городу попалась всего одна отечественная лайба серии «жигуль», а так ездили и стояли возле домов главным образом авто импортные и, главным образом, японского розлива.

– Ну что, москвич, – отвлек Алексея от наблюдений Поп. – Хотел бы здесь поселиться?

– Надо подумать, – ответил Карташ.

«Брожу по миру, собираю кликухи, – вдруг пришло в голову Карташу. – В Туркмении удостоился погоняла Яланчи, теперь стал Москвичем. Так и представляться теперь стану: „Я, Леха-Москвич-Яланчи, понял, бля!?“ О темпоре, о морес...»

Часть вторая

Алюминий и ромалэ

Глава 7

Как любят ужинать в Нижнекарске

Пятнадцатое сентября 200* года, 20.29.

Тем временем кортеж выехал на окраину Нижнекарска, свернул к одиноко стоящему особнячку, окруженному кованой чугунной оградой. Автомобили проехали под воротами со скромной вывеской «Приют олигарха», описали круг по двору, в центре которого вздымалась метров на десять деревянная горка для увеселительных спусков подвыпивших гостей, и остановились возле высокого, украшенного резьбой крыльца. Хоть это заведение и являлось рестораном, но почему-то Карташ был уверен, что с его общедоступностью дела обстоят неважнецки. Скорее всего, используется оно исключительно под клуб сильных града сего, и гражданам с улицы, даже если у тех и шуршат в кармане подходящие деньжата, попасть внутрь проблематично.

Подведенные каждый от своей машины пленники вновь сошлись на крыльце.

Далее их провели через просторный, весь в зеркалах, холл, сопроводили вверх по лестнице с бордовой ковровой дорожкой по центру, навевающей мысли о дворцах бракосочетания. На втором этаже их встречал представительный седовласый господин в смокинге и при бабочке, похожий на отставного культуриста. Он распахнул перед гостями толстые двери, сработанные из кедра (которые, в случае чего, не приходится сомневаться, выдержат и крупнокалиберный пулеметный огонь), – и гости вошли в зал.

М-да, гражданин олигарх место своего обеденного отдыха обставил от души и от всех щедрот, как говорится – не оглядываясь и не прислушиваясь. Стены были отделаны темными дубовыми панелями, кое-где на них висело оружие, причем самых разнообразных народов и эпох (Карташ разглядел японскую катану и прямой русский меч, алебарды, кистени, мушкеты и дуэльные пистолеты), хотя предпочтение все же отдавалось оружию холодному. А в дальнем углу зала, в нише, застыл, опираясь на полосатое турнирное копье, собранный из доспехов рыцарь, словно позаимствованный из старой доброй советской комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Плотные толстые шторы на окнах были задернуты, зал освещали электрические светильники, стилизованные под факелы. Центр же зала занимал огромный круглый стол. Разумеется, ломящийся от всяческих яств и напитков, кои были сосредоточенно поглощаемы десятком едоков и пивунов. Никто не был ни в смокинге, ни во фраке, ни в прочих буржуазных пережитках моды, в каковых надлежит присутствовать на приеме у самодержца. Кто изволил явиться в простом костюмчике и дешевом галстуке, кто в джинсах и рубахе навыпуск, и, хотя попадались и особи в «тройках», приобретенных явно не в магазинах типа «Мужская одежда», спортивный стиль гостей-пленников особого диссонанса в картину не вносил.

Сам Зубков восседал в кресле с высоченной спинкой. Олигарх, как и положено в данном случае хозяину положения, снисходительно поглядывал вокруг, почти незаметно усмехаясь одними лишь уголками губ. Кем уж он себя при этом представлял – королем Артуром, Аль Капоне или князем Вованом Ясно Солнышко, – сказать было затруднительно, но Карташ склонялся к мнению, что скорее всего последним, – если припомнить его патриотические умонастроения. И глядя на кресло с олигархом, Алексей ответил на вопрос, который неоднократно задавал самому себе: «Какой логикой увязывается все то, что произошло с ними в последние часы?» Да вот она, та самая логика, – жует бутерброд с красной рыбкой. И зовется она «самодурство барина». Принцип «Захочу – золотом осыплю, а захочу – собаками затравлю», – он, конечно, кто же спорит, в русских традициях.

А в сибирских традициях и подавно. Во глубине таежных бескрайностей, вдали от грозной столичной власти разные там миллионщики, заводчики, купчины и высокопоставленные государевы люди колобродили так, что поныне о том жива память, вытворяли эдакое, что нынешние «новые русские», выражаясь на современный лад, рядом не лежали.

Между прочим, как раз где-то в здешних алюминиевых краях закончился знаменитый поход одного чересчур бравого шантарского генерал-губернатора на столицу. Дело сие случилось тому назад давненько: не то при Павле Первом, не то, в крайнем случае, при Екатерине Второй. После семи дней запоя тогдашний генерал-губернатор внезапно припомнил все обиды, нанесенные ему Петербургом, и воспылал местью. В мщении же решил не мелочиться, а двинуть на столицу, захватить ее и самолично наказать обидчиков. Немедля был объявлен великий поход и под бунтарские знамена мобилизованы все тогдашние шантарские силы: солдаты гарнизона, чиновники вплоть до самых мелких письмоводителей, всякий прочий народец, подвернувшийся под руку. Был составлен и обоз – главным образом из винных бочек. И сия грозная армия двинулась примерно в направлении Петербурга, по пути пополняясь и обрастая разнообразным сомнительным людом.

Увязли захватчики где-то аккурат в этих краях, ну, плюс-минус пятьдесят километров, что по сибирским меркам и не расстояние вовсе и ни в какую эпоху расстоянием не являлось. Может, воители и продвинулись бы подальше, кабы не захватывали по пути каждую деревеньку, где, по праву победителей, гуляли, меры и устали не зная, – то бишь грабили, опивались, объедались и охальничали. Армия начала быстро редеть: кто-то укушивался до смерти, кого-то зарубали топорами несогласные с происходящим деревенские мужья и братовья, кто-то дезертировал, убоявшись ответа, который придется когда-то держать. Армия редела, но все же продвигалась вперед. В конце концов то ли свои, то ли чужие связали никак не желающего угомониться генерал-губернатора и спеленутым доставили обратно в Шантарск на протрезвление. Ну, а какие-то губернаторовы недоброжелатели, как водится, быстренько состряпал и отослали в столицу депешу с подробным описанием учиненных безобразий... И ведь простил хмельного фрондера едва не захваченный Петербург! Рассудили там, что не тот это случай, все ж таки бунтарь сей есть не Стенька Разин или Емелька Пугачев, отправили строгую с курьером и дело закрыли... Да, видать, источает сия земля заразные пары бунтарства и самодурства, не давая покоя и сегодняшним хозяевам жизни...