идти не все. А вот в топь вообще желающих отправиться не сыскать. Все потому, что хоть и выглядит она очень спокойно, да только обманчивое, опасное это место. Гиблое.
Однажды я подслушала… то есть, случайно услышала, как две бабули у колодца обсуждали девку молодую. Она на болота ходила с подругами по осени, да видать к топи близко забрела, и подружки ее с трудом успели увести. Так вот, старушки громко тогда вспоминали о том, сколько там успело людей сгинуть. А началось все с Алейны, которую любимый предал. Уж не знаю, достоверно ли, но одна вспоминала историю так:
— … На сеновале-то повалял, да в жинки соседску девку взял. Вот Алейна с горю да позору в болота кинулася. Это еще моя бабка рассказывала. А ей ее бабка, которая знала ту горемычную.
— Бедна девонька… — начала было причитать более младшая собеседница жалостливым тоном, да старшая перебила.
— Бестолкова девка, а не бедна! Надо ж было додуматьси в болота лезть?
— Так ать с горю ж.
— Так ать жива да здрава! Подумашь, порчена… Авось и таку взял бы кто? Увальней в деревне всегда хватало. А и нет, ушла б в соседню, али дальню, да нову жись начала. А она чегось устроила?
— Чегося?
— Сама утопла в болоте, — проговаривая, старушка начала загибать пальцы. — В топяницу обернуласи. Люд начала губить. О! — Вздернула она суховатый палец кверху.
— Как в топяницу?
— А так — жись свою духу болотному отдала силой. Вот он ее и наказал, в топяницу обернул, да к телу привязал. Дюжа не любит он слабых духом. С тех пор и топь появиласи, и заманивает ента пакость дивчин, думая, что они жинки любимого. Да и молодцами не брезгует. Все своего любимого предателя ищет.
К концу рассказа та, что помоложе, качала головой да охала. Но я так и не поняла, то ли ей по прежнему жаль Алейну, то ли она, как и старшая, теперь винит ее?
У матушки я потом спрашивала, и она подтвердила, что тоже слышала историю эту. А вот правдива она или нет — не ведает. Но при ней, сказала, никто туда не ходил. Боятся. Ведь говорят, что народу-то успело там сгинуть немало, пока узнали, что топяница там появилась. Она жертв зазывает голосами любимых. А у кого сердце пусто, тому не показывается.
В общем, вышли мы с Мявой у самой топи. Переглянулись, да пошли дальше, вспомнив, как однажды по глупости своей — а точнее, моей, ведь кошка, как обычно, отговаривала — сунулись сюда. Захотелось мне тогда увидеть ту топяницу. Да только она так и не показалась, и мы разочарованно вернулись домой, где матушка уже ждала с розгой. Позже я, конечно, поняла, за что получила, а вот тогда обижалась, хоть и не показывала виду.
Поэтому сейчас мы лишь хихикнули, да мимо пошли… пока не услышали шорох.
— Что это?
Мява навострила ушки и вытянула шею, ища, откуда звук донёсся.
— Там-мяу, — чуть слышно сказала черная, и сделала шажок в сторону кустов.
— Топяница? — шепотом уточнила я, даже обрадовавшись.
— Не думаю.
— Почему?
— Так она должна голосом любимого тебяу зазывать. А не…
Кошку прервал тихий захлебывающийся не то стон, не то рык.
Нет, на голос любимого точно не походит. Да и какой у меня любимый, когда меня без отводящей взгляд шали только сегодня и увидели впервые. Узнали потому, что видели меня, хоть и мельком, когда я с матушкой была в деревне. Видеть-то меня видят в ней, а запомнить не могут. То есть, отвернулся человек, и забыл кого видел сейчас, разговаривал, или просто чуть не столкнулся. Хотя образ в памяти остаётся, и в другой раз он узнает меня, но лишь когда снова увидит.
— Я проверю!
Остановила меня Мява, когда я шагнула на звук, и сама отправилась на разведку.
Она лёгкая, и имеет больше шансов свободно пройти по топи.
— Эй, кто здесь?
Тихо позвала кошка, аккуратно ступая вперёд. Ответа не последовало, но буквально через несколько секунд она фыркнула и отшатнулась.
— Что там?
— Это… знакомец наш, кажетсяу, — затравленно ответила черная, оглядываясь с опаской по сторонам. А потом на мой недоуменный взгляд добавила: — Медведь это. Тот самый. Только пожеванный.
В первый миг я замерла, прокручивая слова фамильяра. А потом чуть не рванула вперёд, забыв, что передо мной топь раскинулась, и неверный шаг может стоить жизни.
— Угомонись, дурехау! — Мява даже зашипела останавливая меня. — Вон с той стороны обойди. А вообще, нам бы сейчас уйти домой тихонько, и забыть обо всем… — Кошка продолжала ворчать, меж тем показывая мне тропинку в обход, по которой, видимо, и мишка пришел сюда.
Или же приполз…
То, что я увидела, мне совсем не понравилось. Лапа разодрана. Кровь стекает по шерсти и когтям, и густыми каплями падает в болотную жижу, в которой, кстати, косолапый уже наполовину утоп. Торчащее из болота бедро вообще все в крови, и похоже на что-то ужасное.
— Очнись уже, Луча!
Мне в ногу впились острые коготки, и я наконец поняла, что забыла как дышать. Сердце тут же ударило таким громом, что даже мишка услышал, и приоткрыл один глаз. Не уверена, что он смог рассмотреть меня из-за пелены боли. А мне хватило мгновения, чтобы понять — я его не оставлю здесь!
— Мява, нужно его вытащить!
— С умау сошла?
Я обернулась, и заглянув в круглые непонимающие глаза, попросила:
— Мяв, пожалуйста. Я не знаю почему, но чувствую, что должна помочь. Он…
— Ладно. Но как? Мы же не справимсяу…
— Может лесничего позвать? — Я было развернулась, но тут же замерла. — А если они уже уехали?
— Я сейчас! А ты… будь осторожна.
Кошка умчалась, а я осталась перед раненым медведем, до сих пор видя его взгляд, наполненный болью. Похожий на тот, что во сне привиделся.
— Так это ты звал меня? Во сне звал? — начала я разговаривать с ним вслух, чтобы… Нет, не боюсь я леса или болота. Но вот сейчас мне стало страшно, что чуть слышное дыхание этого зверя прервется. И чтобы отвлечь себя же от этих мыслей, сгодится и свой голос. — Не понимаю, как тебе удалось, но я услышала. Не бойся, мы поможем. Ты ещё бегать будешь, и лес свой оберегать. Да, он у тебя уютным стал. Знаешь?..
Я продолжала говорить все, что приходило в голову, не задумываясь, что кто-то может услышать. Говорила, и снимала с грязно-бурой шерсти траву и веточки. Пыталась хоть немного очистить мех, чтобы видеть раны. Осторожно. Подмечая,
