кусты, и Энни останавливает велосипед и ставит его на тормоз. Они спускаются по холму и приближаются к металлическому сетчатому забору. Энни цепляется пальцами за прутья.
Перед ними школа. Вот-вот начнется перемена. Энни знает это. Она бывала здесь и прежде.
Звенит звонок, и дети высыпают во двор. Одни несутся к качелям, другие принимаются гонять мяч. Громкие, веселые голоса. Энни приседает пониже. Она замечает двух девочек ее возраста. Они подходят к боковой части здания. У одной из них прямые светлые волосы, на ней черные джинсы и розовые кроссовки. Энни очень хотелось бы такие.
– Стой здесь! – шепотом приказывает она Клио и привязывает ее за поводок к забору.
Клио скулит, но Энни шикает на нее и на цыпочках уходит прочь.
Она обходит забор по периметру, обогнув влажный, только что политый из разбрызгивателя участок земли, покрытый мульчой. Теперь ей видно, что девочки стоят возле стены школы. Одна из них достает что-то из кармана и мажет губы другой. Помада? Чтобы разглядеть получше, Энни взбирается на пенек. Девочки смотрят на какой-то предмет и строят рожи. Зеркало? «Интересно, какого цвета помада», – думает Энни.
Девочки неожиданно оборачиваются в сторону Энни, и она, потеряв равновесие, падает на землю, подвернув больную руку. Ее пронзает невыносимая боль. Она закусывает губу. Сырая мульча прилипает к телу. Энни лежит не шевелясь, в страхе, что девочки могут ее заметить.
Наконец звенит звонок, и детские голоса смолкают. Преодолевая жгучую боль, Энни медленно поднимается и бредет к тому месту, где она оставила Клио.
Но Клио там больше нет.
Сердце ее стучит как бешеное.
– Клио! – кричит она. – Клио!
Энни обегает вокруг ограды. Клио там нет. Возвращается назад. Никого. Она бежит вверх по холму к велосипеду. Никого. Целый час она кружит по ближайшим улицам, глаза ей застилают жгучие слезы. Она кричит: «Клио!» – и молит собаку отозваться.
В конце концов, вспомнив, что скоро вернется мать, Энни, рыдая, рулит домой. Доехав до трейлера, она останавливается как вкопанная и с шумом выдыхает. Перед дверью сидит Клио, ее поводок вьется по земле, точно кожаная змейка.
– Эй, Клио, ко мне!
Собака несется к ней, прижимается всем телом и слизывает у нее с руки мульчу. «Она любит меня, – думает Энни, – она рада меня видеть, а это в сто раз лучше всяких девчонок и их дурацкой помады. В сто раз лучше!»
Второй урок
Энни не сводила взгляда со старушки.
– Вы хотите сказать…
– Я Клио.
– Но вы ведь женщина.
– Я подумала, что в таком виде тебе будет проще…
– А как же хозяйка убежища? Я спросила, были ли это вы…
– Она держала меня на руках. Ты спросила: «Это вы?» И я решила, что ты спросила обо мне. Прости. Мы часто думаем, что речь идет о нас, когда на самом деле вовсе не о нас.
Энни всмотрелась в морщинистую кожу женщины, покатый нос и дыры между зубами.
– Клио, – прошептала она.
– Да, Энни.
– Получается, что мы можем с тобой общаться.
– Мы всегда с тобой общались. Разве ты не знала, когда я была голодна? Или испугана? Не понимала, что я рвусь на прогулку?
– Пожалуй что понимала, – отозвалась Энни. – А ты? Ты понимала то, что я тебе говорила?
– Нет, слов я не понимала, но я понимала твои намерения. Собаки слышат не так, как люди. Они воспринимают эмоции. По звуку твоего голоса я могла определить, сердишься ли ты или испугана, легко ли у тебя на душе или тяжело. А по запаху кожи я могла определить, что ты делала в тот день, что ела, когда принимала душ. А помнишь, как ты духами своей матери спрыскивала запястья? Бывало, проберешься тайком в ее комнату, сядешь у зеркала и протянешь мне руку, чтобы я понюхала, – помнишь?
Энни продолжала всматриваться в глаза Клио, пытаясь представить ее шоколадного цвета шерстку, ее тонкие длинные уши. Она вспоминала то же самое, что и Клио. И вспоминала, как собака старела. И даже тот день, когда она умерла. Энни вспомнила, как в машине матери она везла Клио к ветеринару. А потом Клио сидела у нее на коленях и едва дышала. Но Энни никак не могла понять, какое значение эти воспоминания имеют сейчас.
– Клио, зачем ты здесь? – спросила Энни.
– Чтобы кое-чему тебя научить. И это сделает каждая душа, которую ты встретишь на небесах.
– Выходит, у животных есть души?
Клио удивленно взглянула на Энни.
– А как же, – ответила она.
Окрестный ландшафт неожиданно переменился. Не видно было ни трейлера, ни заброшенного дома. Энни и Клио парили в бледно-зеленом небе над чем-то вроде гигантского матраса с оранжевой простыней и розовыми, напоминавшими холмы подушками.
– Послушай, это же моя старая кровать… – изумилась Энни.
– Точно.
– Но она огромная.
– Такой она мне и казалась. Когда ты звала меня, я мчалась к тебе и мне приходилось на нее запрыгивать.
– Но почему…
– Энни, все дело в одиночестве. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты от него страдала. Ты себя им изводила. Но ты так и не сумела в нем разобраться.
– А что в нем разбираться?! – взорвалась Энни. – Оно ужасно, и все тут.
– Не всегда. Как ты думаешь, если бы ты не была одинока, ты выбрала бы меня тогда в собачьем убежище? Или сняла бы с меня тот ошейник, чтобы накормить меня в мое первое утро в вашем доме? Благодаря твоему одиночеству у меня появился дом. И я была счастлива. Помнишь, что я сказала о сопереживании? Оно работает в обе стороны. Я была ранена. Я отличалась от других собак. И ты почувствовала ко мне…
Энни бросила взгляд на свою левую руку.
– Ранена, – прошептала она. – Отличалась от других.
– И еще…
– Одинока.
Клио кивнула в сторону гигантских подушек, и Энни вспомнилось, как она ночь за ночью обнимала и прижимала к себе свою любимую лохматую подружку.
– Нет, ты не была одинока, – сказала Клио.
Ландшафт снова поменялся на тот, что они видели прежде: лужайки, напоминавшие шахматную доску, и множество собак, терпеливо ожидающих у дверей клеток.
– Ты когда-нибудь задумывалась о том, сколько на земле всевозможных живых существ? – спросила Клио. – Люди, звери, рыбы, птицы, деревья… Как же при всем при этом кто-то может чувствовать себя одиноким? А ведь многие люди чувствуют. Очень жаль.
Клио устремила взгляд в небо. Оно теперь было густо-фиолетовым.
– Мы страшимся одиночества, Энни. Но его самого по себе не существует. У него нет формы, это всего
