Этот костюм, эти вопросы — всё фасад. А под ним — это. Оружие убийцы. Игрушки шпиона. Она не ищет правду. Она её подделывает. Пришла в мой дом, смотрела мне в глаза, учила меня видеть мой же лес… и всё это время носила под боком сталь и обман. Зверь внутри рвётся наружу, требует разорвать, выгнать, стереть эту ложь с лица земли. Но… её запах. Он не изменился. Страх? Нет. Решимость. Та же самая, что и в овраге, когда она не отпрянула. В чём ложь, Арина? В том, кто ты? Или в том, зачем ты здесь? Говори. Скажи хоть одно слово правды, или я не ручаюсь за себя.
— Моя задача — найти убийцу и предотвратить эскалацию, — сказала она, отставляя чемодан в сторону, освобождая руки. Защитная поза.
— Твоя задача, — он сделал ещё шаг, и теперь они были разделены только шириной стола, — врать в лицо? Прятать за следовательским жаргоном шпионские штучки? Кому ты отчитываешься? Кто тебе прислал этот ящик? — Его голос нарастал, низкий гул заполнял комнату, сталкиваясь с тихим гулом ламп.
— Это не касается вас.
— Всё, что происходит в моём доме, касается меня! — Он ударил ладонью по столу. Карты взлетели. — Ты видела, что сегодня было? Ты видела их лица? Они боятся тебя, Арина! И они правы! Потому что я не знаю, кто ты! Человек? Оборотень? Шпион? Кто?!
Он обошёл стол. Теперь между ними не было преград. Сантиметры. Она чувствовала жар, исходящий от него, видела, как вздувается вена на его шее, как сжимаются кулаки. Она видела в его глазах не просто гнев. Там была боль. Боль от предательства. От того, что он, возможно, начал доверять.
— Я тот, кто должен найти правду, — повторила она, поднимая подбородок, встречая его взгляд в полную силу. Её собственное сердце колотилось, но руки не дрожали. — Даже если эта правда неудобна. Даже если она спрятана под слоями секретности.
Она не отступает. Стоит. Смотрит. Как в тот раз у ручья. В её глазах нет вины. Есть вызов. И усталость. Такая же, как у меня. Кто ты, чёрт тебя побери? Почему твоя ложь пахнет честностью? Почему, когда я готов сорваться и сломать тебе шею, я чувствую не ненависть, а эту тягу? Как будто за ложью скрывается не враг, а зеркало. Зеркало, в котором я вижу того же пса на цепи, только его цепь — не лес и не стая, а приказы из какого-то далёкого кабинета. Говори. Скажи хоть что-то настоящее.
— Правду, — прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что их дыхание смешалось. — Твоя правда — это сводки и отчёты для каких-то чиновников. Моя правда — это жизнь Влада, который, возможно, уже мёртв. Это страх в глазах детей. Это мой дом, который трещит по швам. Твоя правда не стоит ни одной из этих жизней!
Они стояли нос к носу. Мир сузился до этой комнаты, до этого накала между ними. В его запахе гнева и боли она уловила что-то ещё — дикий, животный магнетизм. Он притягивал её, как пропасть притягивает смельчака. Она хотела отшатнуться, но не могла. Хотела объяснить, но слова застревали в горле, отравленные его правдой.
— Ты не понимаешь… — начала она.
— Заставь меня понять! — вырвалось у него, и в этом крике была не только ярость, но и отчаянная, не признаваемая вслух просьба. Дай мне причину не считать тебя врагом. Дай мне ключ.
И в этот момент, на пике противостояния, он увидел, как её взгляд на миг дрогнул. Не от страха перед ним. От чего-то другого. От внутренней борьбы. И это было искреннее. Это было настоящее.
Он отпрянул, будто обжёгшись. Прошёл рукой по лицу, сдирая с себя маску неистовства. В комнате повисла тяжёлая, измождённая тишина.
— Убирай свою игрушку, — хрипло сказал он, отвернувшись к картам, словно ища на них потерянную точку опоры. — И решай. Либо ты говоришь мне всё. Всю свою «правду». Либо завтра утром ты и твои люди уезжаете. А я буду разбираться с этой бедой так, как умею. Один.
Он не смотрел на неё, но каждое слово было ударом молота. Ультиматум.
Арина смотрела на его широкую спину, на напряжённые плечи. Она видела, как тяжело ему было произнести это. Он предлагал не изгнание, а выбор. Страшный, невозможный выбор. Между долгом и доверием. Между миром, который её вырастил, и человеком, который, против всех правил, стал для неё точкой отсчёта в этом хаосе.
Она медленно наклонилась, подняла чемодан. Её пальцы сомкнулись на рукоятке холодного «Глока».
— Хорошо, — тихо сказала она. — Хорошо, Лев. Я всё расскажу.
Он не обернулся. Но его спина, казалось, замерла в ожидании. В ожидании не доклада, а исповеди.
Глава 12. Игра в правду
Он не предложил сесть. Они стояли среди карт его жизни, и воздух между ними был режущим, как стёкла разбитого доверия. Лев ждал, прислонившись к столу, скрестив руки на груди. Его поза была неприступной крепостью. Всё в нём кричало о дистанции, которую он восстановил за те несколько минут, что она молча собиралась с мыслями.
Арина поставила чемодан на пол, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и достала тонкую цепочку с небольшим, плоским жетоном. Не удостоверение. Знак. Символ, отлитый из тёмного металла: стилизованный щит, переплетённый с ветвью и мечом. Она протянула жетон ему.
Лев не взял. Только скользнул взглядом.
— Что это?
— Комитет по адаптации и контролю нестандартных анклавов. При Совете Безопасности.
— Безопасности от кого? — его голос был ледяным.
— От необдуманных конфликтов. От взаимного уничтожения. От людей, которые боятся того, чего не понимают, и от… анклавов, которые переступают черту в своей изоляции.
Он медленно выпрямился.
— То есть ты — инспектор. Надсмотрщик. Присланная оценить, насколько мы «нестандартны» и опасны.
— Моя задача — обеспечить безопасность всех сторон. В том числе вашу. Чтобы такие инциденты, как убийство Александра и исчезновение Влада, не становились поводом для… более масштабных действий против Поселения.
— Каких действий? — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её.
— Карантина. Принудительного расформирования. Силового вмешательства, если будет сочтено, что стая представляет угрозу для региона. — Она говорила чётко, без эмоций, отчитываясь по самому страшному из своих протоколов. — Я здесь, чтобы этого не допустить. Чтобы найти настоящую угрозу и нейтрализовать её, доказав, что Поселение способно к порядку и не является рассадником хаоса.
Лев замер. Казалось, он даже перестал дышать. Потом тихий, беззвучный смешок вырвался у него из груди. В нём не было ни капли веселья.
— И
