Наталья Банникова, г. Хабаровск
Исповедь бывшей «ночной бабочки»
Может быть, моя исповедь кому-то будет интересна. Может быть, сейчас мечется молодая девчонка, не зная, что ей делать, как жить одной с ребенком на руках?
…Осень. Я приехала на вокзал маленького захолустного городка. Щедро заплатила таксисту, который привез меня из Москвы в небольшой городишко. Он понимающе хмыкнул, хлопнул дверцей и укатил. Черный блестящий асфальт усеян желтыми листьями.
...
У кого спросить? Где находится это казенное учреждение?.. Язык не повернется спросить, где Дом ребенка. И откладывать этот приезд я уже не могла. Стоило чуть забыться – один и тот же сон: он бежит впереди меня на крепких толстых ножках, оглядывается, щурится, смеется. А я никак не могу догнать, поймать его ручонку, остановить, ведь впереди такая бездна… и я падаю в нее, просыпаюсь с криком в холодном поту.
Мои соседки по комнате уже смотрят подозрительно, но терпят: «работа» у нас такая нервная.
…Стою на вокзале. На меня уже оглядываются редкие прохожие, одета я броско и дорого. Надо куда-то идти. Отправилась в сторону то ли парка, то ли кладбища, церквушка виднеется. Спрошу у старушек.
Мне двадцать лет. Лицо еще свежо, на нем не отпечатались еще бессонные ночи, курево, пьянки до потери чувств. А как иначе? В здравом разуме жить, как я жила, не вынести. Четыре года назад приехала я в столицу с парой застиранных платьиц. Куда? К кому? Какая разница, мне бы вырваться из деревни. Мать с тремя малышками, согнутая непосильной работой, руки все в трещинах, с распухшими суставами. Вечно пьяный отчим, кричит, матерится, а то заплачет пьяными слезами. Грязь, болезни, нищета. Запуганные сестренки жмутся по углам. Единственная добрая душа и ангел-хранитель – бабушка, мать покойного отца, забирала часто меня к себе. Бывало, гладит по голове и приговаривает: «Потерпи, ведь он мужик неплохой, пить вот только крепко стал».
Бабушки не стало в одночасье. С ее смертью я стала в деревне чужая.
Москва… Прописка по лимиту, грязная, тяжелая работа, вечером общежитие. Моей зарплаты не хватало даже на две недели.
...
Нашлись подруги старше меня, заметили, что я сижу без денег. Стали посвящать в свои дела, как можно за одну ночь получить месячный оклад. Сапоги мои совсем развалились, и шубенка – страшно смотреть. Я решилась. Так в семнадцать лет я переступила порог гостиницы. Стала «ночной бабочкой», а проще – проституткой.
Молодость и красота работали на меня. Давали много, но и с меня брали, не стесняясь, возле нас многие кормились.
Купила я прописку, устроилась в институт лаборанткой. На работу являлась редко. Моя начальница покрывала меня. Но если появлялась проверяющая комиссия, тут я должна быть на месте. Веселить и развлекать их сутками тоже входило в мои обязанности. И вдруг, о ужас, я беременна! Срок уже большой, в этой карусели событий я так и не выбрала время сходить к врачу. Теперь – РОЖАТЬ?
Пока было можно, я затягивала живот – и ненавидела все, что было внутри, а оно все сильнее и сильнее давало о себе знать. Билось, шевелилось, пугало размерами. Господи, я даже не знаю, кто отец ребенка!
Последние месяцы были особенно тяжелыми. Рожала трудно, акушерка, пожилая полная женщина, хлопотала возле меня всю ночь. Утром я разрешилась крупным, здоровым мальчиком. Она была так рада ему, обрабатывала, пеленала и все восхищалась, прижимала его личико к своей щеке, баюкала: «Сейчас спать поедем, маленький».
...
Я смотрела на нее и недоумевала, ее чувства никак не совпадали с моими, я себя настроила на равнодушие к этому малышу. И думала об одном. Только скорее выбраться отсюда.
Грудь распирает от молока. Оно тоненькими струйками сочится на рубашку. Приносят кормить, я отворачиваюсь, не хочу смотреть на этот жадный хватающий ротик.
Приходит медсестра, молча меня переворачивает, сует сосок ребенку. Боже, какое облегчение, как стало легко дышать, а он сосет с жадностью, чмокает. Я наконец разглядываю его лицо. Мне кажется, он похож на мою бабушку, но тут же отгоняю эту мысль – куда я с ним? Нет, нет, нет!
Везут нас, отказниц, к нотариусу в «скорой помощи». Таких, как я, еще набралось пять человек. Едем молча, в кабинет я захожу последняя. Женщина лет пятидесяти за столом, смотрит на меня долго, потом спрашивает: «А вы собак в детстве любили?» – «Каких собак, при чем тут собаки?» – проносится у меня в голове. Очень любила собак, я с ними не расставалась, сколько себя помню. «Да», – отвечаю я. «Тогда ознакомьтесь вот с этим». Читаю: «Я… отказываюсь от ребенка… и в дальнейшем претензий иметь не буду». – «Вы понимаете, что это значит?» – «Да, понимаю, но мне некуда идти, у меня нет жилья, денег», – я поднимаю на нее глаза. «Хорошо. Пиши заявление, что ты временно помещаешь ребенка в Дом малютки…»
Незаметно я дошла до церкви. Старушки, крестясь, выходили из ворот. Они мне подробно объяснили, где приют. Зашла во двор. В больших беседках стояли кроватки. Дети спали. Молодая медсестра дежурила около них. Она указала на сверток. Прошло полгода, но я сразу узнала его, глаза такие родные, которые мне постоянно снились.
Я долго бродила по парку. Продрогла.
...
Зашла в церковь. Вечерняя служба заканчивалась. Мой взгляд остановился на темной иконе Божьей Матери с Младенцем. Я остолбенела. На меня смотрели полные такой невыразимой тоски глаза женщины-матери. Смотрели в упор, выворачивая душу, сжимая сердце. И я, не верующая в Бога, не знавшая ни одной молитвы, никогда не ходившая в церковь, падшая, погрязшая в грехах проститутка, стала неистово просить здоровья моему младенцу, губы шептали какие-то слова, ноги мои подкосились. Я опустилась перед иконой на колени, слезы очищения лились ручьями – за всю ту боль, за весь этот кошмар, в котором я находилась. Меня всю заполнила такая простая истина: я – женщина, я – мать всему живому на этой Земле, и моя спасительная звезда – это любовь, своей материнской безграничной любовью я должна согревать всех и вся, только в этом мое спасение. Из церкви я вышла, поняв, что я – другая, обновленная.
…Через неделю забрала своего малыша. Было трудно, годы учебы с ребенком на руках, его болезни – все пережито. Потом встретила человека, который стал моим мужем и отцом сыну. Сейчас у нас двое сыновей, дружная семья, и я счастлива.
К. Л., Оренбургская область
(Не подписываюсь полностью, так как никто не знает моего прошлого.)
Помни о матери всегда!
...
Мама… это первое слово, которое произносит ребенок. Он еще не знает, что с этим словом связано его будущее – счастливое или несчастливое. Он еще не знает, что будут дни и даже годы, когда он будет с тоской и тревогой всматриваться в стареющее лицо родного человека, которому угрожает тяжелая болезнь и даже уход из жизни. Почему-то именно тогда этот выросший ребенок снова почувствует себя беспомощным малышом. Ему вспомнится то, о чем он давно забыл. Как мама ночами не спала у его кроватки, когда тяжелая болезнь угрожала его жизни. Может быть, вспомнится, как она сумела своей добротой и сердечностью сохранить его рассыпающуюся семью. А еще, конечно, всплывет из памяти, как она бесстрашно однажды защитила его, подростка, от шпаны, которая собиралась с ним расправиться. Многое чего может он вспомнить…
Как странно и как горько устроен мир! Событие, от которого человек вправе был ожидать если не полного счастья, то хотя бы какого-то просветления в своей судьбе, неожиданно поворачивается к нему самой неласковой своей стороной… КАКОЕ-ТО МГНОВЕНИЕ МОЖЕТ РЕШИТЬ ВСЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ СУДЬБУ… Почему этот день нельзя вернуть, изменить или пере играть? Могла ли я что-нибудь сделать для тебя? Как мне искупить перед тобой вину? Я не могла ни защитить тебя, ни спасти, меня даже не было в последние часы рядом с тобой. Правда, я знаю, что мое присутствие уже ничего не изменило бы.
И теперь, когда тебя нет рядом, я могу сделать для тебя только одно – не забыть тебя. Как бы я хотела прижаться щекой к твоим ладоням, мама, умыть их слезами и высушить поцелуями! Я вспоминаю о тебе каждый день! Я буду помнить тебя всю эту долгую, а может быть, короткую жизнь, которую провожу без тебя… Видно, и впрямь кто-то сказал: «Каждый не умирает в одиночку». Так и есть. Я не люблю теперь праздники, хотя обожала их раньше, они приносили мне радость. Куда ушло все это? Сейчас мне чаще встречаются люди, которые могут лишь говорить сами, но совершенно не умеют слушать, перебивают и тем самым заставляют слушать только себя. Правда, есть и другие, которые умеют выслушать и понять. Такой была моя мамочка, милая и добрая мамочка! Каким бедным мне кажется наш богатый язык, когда я ищу слово, которое полно и точно выразило бы то, что у меня на душе!
...
Как я скучаю по тебе, мама! Некому пожалеть и приласкать, никто не скажет: «Дочка, горемышечка ты моя!» С тех пор как ты ушла, никто не умеет пожалеть так, как жалела ты. Некому рассказать стихотворение и спеть песню… А мне так тяжело, что порой кажется, не вынесу этой тяжести. И чтобы хоть чуть-чуть было полегче, плачу тайком. Как бы я хотела прижаться к твоей груди и выплакать все, чтобы на душе, как прежде, стало светло и не было бы щемящей боли!
