их посёлка, так что ночевали мама и Я. одетые. Эпицентр землетрясения был в Рубцовке – а отец был именно там. И телефон, конечно же, был отключен. Тогда мама впервые призналась Я., что курит. Она сказала:
– Я сейчас пойду покурю на кухню, а ты полежи здесь. Набери ещё раз папу.
Всё было хорошо, он ответил на следующий день, сказав, что просто не было связи. А через месяц они объявили Я., что разводятся.
Брат тогда был в Томске, Я. казалось, что это его не особо касается. Папа не приезжал из города месяц, мама много курила. Я. думала, что те слова, которые люди произносят во время заключения брака, – самое большое лицемерие. Клятвы ничего не значат. В лучшем случае, ты веришь в них, только когда их произносишь. «В болезни и в здравии, в радости и в горе». Но нигде не сказано «в быту», «в самой обычной жизни, в которой ничего не происходит».
Когда папа приехал, он радостно позвал Я. в магазин – «мы с мамой помирились, будем отмечать». Мама не казалась особо счастливой, и Я. не знала, что об этом думать. Только чувствовала себя виноватой и ничего не сказала ни маме, ни папе.
А мама всегда потом говорила не делать так, как она.
Декламация № 7
гражданский производственный брак
забрал
с собой рабочий
на всякий случай
дефект незаметен
две части вместе
в месте разрыва
честно стачал
«так просто задумано было сначала»
но как же —
кажется
жена
несча́стлива
муж
встревожен
несчастлив
тоже
брак —
в эксплуатации будь осторожен
очень
непрочные
нитки
к тому же
формы частей
несовместимы
впрочем
брак оказался прочен
во благо детей —
замечательный стимул
пример
как старательно
невозмутимо
играть надрываясь
в семью дружную
в окруженьи
надежд разрушенных
притворяясь
что так и нужно
дети
теперь
ваша очередь
стачаться
изначально
обречёнными строчками
(как здесь)
где каждый стежок
(стишок)
никудышен
слышишь
дышать
свободнее
(четверостишьям)
без ткани
потрескавшейся
по швам
а вам —
бракованным —
отец-рабочий
настрочит
сколько угодно строчек
соединяя два одиночества
в нечто такое
что между прочим
принято называть
семьёй.
Запись № 7
Я. всегда была ближе к маме. Уехав в университет, маме она звонила каждый день, а папе – только если мама не брала трубку. В её голове «позвонить маме» – значит «позвонить родителям». Всё то, что Я. расскажет ей, мама потом перескажет ему. Как потом оказалось, всё было не так, и отец из-за этого обижался, поэтому Я. стала звонить каждому по очереди.
Но подобное разделение в семьях с разнополыми детьми – обычное дело. То есть: сын больше привязан к отцу, а дочь – к матери. Только мама может научить быть женщиной, только папа может научить быть мужчиной. Но дочери отец необходим как образец мужчины, сыну мать – как образец женщины. И в этом плане наличие обоих родителей действительно необходимо, даже если один из них присутствует в твоей жизни гораздо сильнее, чем другой.
Папа научил брата Я. быть мужчиной. Я. не знала, как (ведь она не мужчина), но это было видно. Когда брат был маленьким, а папа был слишком занят своей жизнью и не уделял ему должного внимания, его дразнили сверстники и клеили ему на одежду прокладки. И только когда брат вернулся из Томска и стал жить с отцом вдвоём – тогда в нём что-то поменялось. Брат стал отлично учиться, встречаться с девушками, играть с друзьями в музыкальных группах. Он получился трудоголиком, женился на красавице, они вместе открыли свою юридическую консультацию. Брат, как говорит папа, вышел лучше него. Выше него, сильнее. Сдержаннее. И умнее – в тридцать лет у него больше мозгов, чем было у папы в его возрасте. Таким и должен быть мужчина.
Но мама по-женски видит в таком поведении недостатки. Её сын пробьётся везде, это правда. Потому что он эгоист. Мама говорила Я., что он не упускает возможности упрекнуть их в том, что взятая в ипотеку квартира записана на Я. и будет принадлежать ей. Для драматизма он часто называл себя «бомжом». А потом и вовсе перестал разговаривать с Я., хоть отец и уверял, что «у девочки должна быть своя квартира, а мужчина сам себе на неё заработает». Что брат и сделал – сумел заработать на квартиру всего за три года. Не без помощи родителей, конечно. Тёща подарила ему на свадьбу восемьсот тысяч. Брат сказал, что ждёт той же суммы от мамы с папой. Им пришлось продать четырёхкомнатную квартиру в посёлке – ту квартиру, в которой Я. и брат выросли и в которую родители планировали переехать на пенсии, – и купить однокомнатную там же, отдав вырученные деньги сыну. Но брат даже после этого не стал разговаривать с Я. У него была своя насыщенная жизнь, в которой молчаливой сестре не было места.
Мама же не пыталась научить Я. быть женщиной.
Когда мама с папой стали семьёй, они переехали от прошлого. Вернее, у папы остались старые друзья – просто потому, что они волею судеб оказались в городе или неподалёку, и папа мог ездить встречаться с ними. Все мамины подруги были далеко, а сама она была привязана к дому. Заводить новых в посёлке у мамы не было времени. Она общалась с коллегами по работе, по пустякам, не изливая душу. Все, кому она могла высказаться, – это тётя Оля (дочь брата, которая переехала в посёлок следом за мамой) и подрастающая Я. Но и в том, и в другом случае маме нельзя было быть слабой. Тётя Оля младше на десять лет, её мать умерла рано, и выполнять эту роль отчасти стала мама Я. У тёти Оли тоже была нелёгкая жизнь – муж часто бил её, как всякий слабый мужчина, пытающийся доказать себе обратное. Однажды ночью Я. услышала, лёжа в постели, плач в прихожей. Тётя Оля убежала из дома к маме. Босиком по снегу. Наверное, мама не могла жаловаться ей на свою жизнь. Папа никогда не поднимал руку на маму. Если ему хотелось ударить, он бил в стену. Я. помнит две вмятины по обоям в спальне родителей. Высказываться же Я. мама могла очень ограниченно, в конце концов, речь идёт о её папе.
Но часто мама просто не могла сдерживаться. А может, ей казалось, что если Я. будет знать об их с папой жизни, она не наступит на мамины грабли. А может, у мамы не было по этому поводу
