Бернадот отказался нанести протокольный визит своим коллегам-послам и исключение сделал лишь для послов Турции и Испании. О своём прибытии он, тем не менее, известил дипкорпус (кроме английского и ганноверского послов), разослав им свои визитные карточки, в которых снисходительно подтвердил, что сам он протокольные визиты принимать намерен. Такой афронт в дипломатическом этикете неприемлем, и вряд ли кто захотел воспользоваться приглашением нанести визит французскому послу, потому что первые протокольные визиты, независимо от национальности и возраста, должен наносить коллегам только что прибывший в столицу дипломат, а не наоборот.
Бернадоту на одном приёме удалось познакомиться с временным поверенным в делах Швеции Ф.-С. Сильверстольпе (1769–1851), первым шведом, которого он встретил в своей жизни. Швед выяснил, что в повседневном общении посол Франции оказался приятным человеком. "Французский посол, несомненно, завоюет здесь большие симпатии, — с апломбом докладывал Сильверстольпе в Стокгольм. — Его скромная сущность проявляется в разговорах как с высшей аристократией, так и с представителями средних классов".
Более содержательный отчёт шведского поверенного о Бернадоте поступил в Стокгольм после обеда, данного в честь посла Франции в испанском посольстве 13 марта. На обеде присутствовали члены дипкорпуса, правительства Австрии и императорского двора. "Французский посол беседовал со всеми и даже искал случая поговорить со мной, — писал Сильверстольпе. — В частности, он сказал мне, что Оттоманская Порта является общим другом Республики и Швеции. Я намереваюсь, сказал он мне далее с некоторой степенью доверительности, не пренебрегать возможностью поддерживать знакомство с оттоманским послом. У Швеции и Порты есть общий сосед, которым нам как-нибудь придётся заняться; поверьте мне, однажды мы доставим ему немало забот".
Бернадот шведу Сильверстольпе явно понравился, чего нельзя было сказать о сотрудниках его посольства: "Но с его молодыми секретарями и адъютантами, со всеми их талантами и умом, следовало бы… общаться лишь в крайнем случае и вести себя с ними более осторожно". Оснований для такого утверждения у шведского дипломата было более чем достаточно. Сотрудники Бернадота вели себя вызывающе, везде устраивали скандалы и своим поведением вызывали законное возмущение венцев. Так, в театре они при словах "Да здравствует король!" могли зашикать, засвистеть или отпустить громкое язвительное замечание; они презрительно отзывались об императоре и армии Австрии; буянили в ресторанах и почему-то поносили католическую религию. Австрийцы вызывали полицию, чтобы защитить французов от негодования публики. Тугут был вынужден просить прусского посланника сделать запрос в Берлин о том, разрешено ли и в Берлине показываться в общественных местах в таком вызывающем виде.
В своих шагах по исполнению наказа Талей рана Бернадот, злоупотребляя своим дипломатическим статусом, зашёл довольно далеко, в частности, в польском вопросе. Именно в этих целях он привёз с собой в Вену поляка Малешевского, который под прикрытием посольства осуществлял связь между польскими эмигрантами, служившими под командованием генерала Домбровского в Итальянской армии Франции, и недовольными элементами в самой Польше. Бернадот лично встретился с проезжавшим через Вену мятежным польским генералом Кралевским, что дало повод последнему похвастаться своим покровителем из посольства Республики в Вене. Письма Кралевского были перехвачены прусской тайной полицией, а король Фридрих Вильгельм III сделал по этому поводу запрос Францу II. Австрийский агент, камердинер Бернадота, добыл сведения, свидетельствующие о планах французов создать франко-шведско-турецкий альянс, главной целью которого было нападение на Россию.
Так что Бернадот в Вене отнюдь не сидел сложа руки и во всю занимался, если говорить современным языком, подрывной деятельностью, не совместимой с его официальным статусом.
По неподтверждённым данным, посол Республики, расширяя круг своих связей в Вене, был гостем в доме известного скрипача и композитора Рудольфа Крейцера. Слушал ли он игру скрипача, неизвестно — ведь музыки генерал не любил, его ухо привыкло лишь к бравурным маршам, зато в доме Крейцера он познакомился якобы с самим Бетховеном и вдохновил его на написание Героической симфонии, посвящённой Наполеону.
Отношения с Тугутом не сложились вообще. У австрийца были особые причины для беспокойства и недоверия к французскому послу: в прошлом он состоял у версальских Бурбонов на денежном содержании, и Бернадот мог в любой момент нанести ему смертельный удар, если бы обнародовал этот позорный факт из его биографии. На первой же беседе Бернадот ринулся в атаку и потребовал от Тугута принять меры, чтобы французские эмигранты прекратили носить старые свои награды, а австрийские государственные календари в рубрике "Франция" больше не упоминали старые титулы дочери Капетов и эмигрировавших Бурбонов.
Ещё одним поводом для его демарша и возмущения австрийцев стал эпизод, произошедший в австрийской Венеции, в котором французские граждане из-за своих трёхцветных кокард подверглись оскорблению со стороны местного населения. 30 марта последовала французская нота, вновь напоминавшая Тугуту о ношении на улицах французскими эмигрантами своих орденов, что, по мнению Бернадота, "было сравнимо с бунтом против Республики". 31 марта посольство выпустило уже 2 ноты: в одной Бернадот протестовал против того, что австрийские власти в Вероне покрывали от правосудия каких-то разбойников и бандитов, а в другой генерал требовал выпустить из австрийской тюрьмы гражданина Коломбо, уже 20 лет проживавшего в Вене, работавшего учителем детей графа Коллоредо и якобы осуждённого в 1793 году за "святое дело, за которое боролся французский народ".
Как ни странно, все эти "дипломатические" выходки достигали своей цели, и МИД Австрии и австрийские власти изо всех сил старались не портить настроение французскому послу и предупреждали все его желания. Они никоим образом не хотели пока обострять отношения с Францией, хотя сами потихоньку готовились к войне.
Послом заинтересовалась наконец императрица. Она послала к Бернадоту неаполитанского посланника Батиста с вопросом, когда тот намеревался явиться к ней на аудиенцию. Генерал выразил своё принципиальное согласие, и тогда Батист порекомендовал ему выбрать для визита воскресное утро, когда в приёмных покоях императрицы бывает большой приём.
Императрица сгорала от любопытства увидеть прославленного генерала и не побоялась вызвать недовольство русского посла графа Андрея Разумовского, не желавшего присутствия Бернадота на её воскресном куртаге. Она была сама любезность и предупредительность, и когда французский посол появился на приёме, она не поленилась выйти ему навстречу и приветствовать его у самых дверей. Бернадот произнёс маленькую вступительную речь, в которой выразил стремление Франции к миру и удовлетворение выздоровлением императрицы. Та в свою очередь рассыпалась в комплиментах и сказала, что никогда не сомневалась в мирных намерениях Республики. Понятное дело, Бернадот как настоящий кавалер благоразумно воздержался от обычной своей жёсткой и наступательной манеры разговора и проявил снисходительность к женщине. Потом разговор перешёл на общие темы: театры, музыка, венская жизнь и прочие невинные вещи.
В тот же день Бернадот был представлен эрцгерцогам и эрцгерцогине Амалии, а сам Франц II посвятил французскому послу целых 15 минут, чем вызвал неодобрение своих фаворитов и придворных дам, вынужденных, чтобы не упасть в обморок, прибегнуть к нюхательным солям. Но император, его супруга и дети, не обращая на это никакого внимания, говорили только с послом Франции. У выхода из дворца Бернадота ждала благожелательно настроенная толпа, и когда он проходил к экипажу, толпа почтительно расступилась перед ним. Казалось, сбывались предсказания шведского дипломата, и Бернадот на самом деле завоёвывал симпатии венцев.
11 апреля, на следующий день после приёма у императрицы, Тугут вызвал к себе Бернадота и объявил, что гражданин Коломбо вот-вот будет выпущен из тюрьмы и что император скоро отдаст распоряжение по поводу ношения бурбонских орденов. Но, добавил министр иностранных дел, Франц II должен соблюдать при этом особую осторожность, чтобы не раздражать русских, которые взяли на себя обязанность быть покровителями Людовика XVI и его сторонников."Что означает безумное неистовство этого северного тирана? — ответил Бернадот, имея в виду императора Павла I. — Французская Республика не боится и презирает эти угрозы. Скоро этот тигр в человеческом обличье подвергнется нападению в самом центре своих владений. Все классы общества устали от его ига, а его глупые планы хорошо известны французскому народу… но он скоро будет остановлен. Польша предоставляет большое поле для приобретения славы… Французская республика ещё не заявила о себе, но сохраняет за собой право и возможность высказаться, когда наступит подходящий момент".
