встала.
– И поэтому издеваешься.
Я миролюбиво вскинул руки:
– Слушай, разговор явно зашел куда-то не туда. Давай отмотаем назад и все проясним спокойно.
Она схватила сумку, лежавшую на том же месте, куда она ее бросила, когда мы вошли в комнату полчаса назад, осыпая друг друга ласками и поцелуями.
– Вы все одинаковые. Ищете себе вторую мамашу. Мало вам одной, что ли? – раскрасневшись, выпалила она.
Ее слова будто застыли в воздухе. Выждав немного, я проговорил:
– Да нет. Вполне достаточно.
Она стала торопливо искать в сумочке ключи.
– Чувствую себя неважно. Надо было сразу ехать домой.
– Давай я тебя провожу.
– Не утруждайся, – сказала она и пулей выскочила за порог.
А через минуту снаружи хлопнула дверь машины. Ненадолго все стихло, потом заревел двигатель – и Анна уехала.
* * *
Через пару дней мы с ней вышли на работу в одну смену. После ссоры мы не обмолвились ни словом, и в кинотеатр я зашел в наушниках, не поднимая глаз. Я видел расписание дежурств и знал, что на этой неделе Анна работает за кассой, и, пока шел через фойе, отчетливо чувствовал на себе ее взгляд.
Когда я выходил из раздевалки, ко мне метнулась рука и притянула к шкафу, стоявшему неподалеку. Анна захлопнула дверь, приникла ко мне всем телом и прижала к стене.
– Прости меня, – прошептала она, целуя мои губы. – Мне так стыдно, что я наговорила тебе всякого… Сам понимаешь…
Да, я понимал.
– А ты всегда само спокойствие! – сказала она. – Даже когда я себя веду как последняя сука, ты все равно покорный и невозмутимый, просто сил никаких нет! У меня аж зла не хватает!
Я ощутил жар ее тела, и что-то внутри вдруг надломилось. Я повалил ее на кучу мешков с зерном для попкорна, чувствуя, как она извивается подо мной. Чувство было приятное. Анна вонзила зубы мне в язык, и, нырнув руками под ее блузку, я явственно ощутил во рту привкус крови.
– Стой, – выдохнула она мне на ухо, и мои руки замерли. Некоторое время я еще лежал на ней, восстанавливая дыхание и унимая безумие, вспыхнувшее в теле.
Когда я наконец поднялся и протянул ей руку, она крепко ее сжала. Какое-то время мы стояли молча, глядя друг на друга и тяжело дыша, а потом принялись оправлять одежду. Анна пригладила волосы, потрогала щеки тыльной стороной ладони.
– Погляди, что ты со мной делаешь, – сказала она вполголоса, будто и не мне вовсе. – Сама себя не узнаю, когда я рядом с тобой.
«Ты меня в могилу сведешь», – мысленно ответил я ей.
Конец восьмидесятых
На моей памяти мама с папой ссорились только дважды.
Первая ссора произошла, когда папа отрастил бороду. До этого – сколько я себя помню – он всегда брился гладко, и я часто видел его у зеркала с белым от крема лицом и помазком с деревянной ручкой и светлыми щетинками. Иногда я задерживался в углу ванной и наблюдал, как он мажется этим самым кремом, придающим ему сходство с Санта-Клаусом, а потом управляется с опасной бритвой проворными и уверенными движениями настоящего профессионала. Он пошагово рассказывал мне о том, что делает, время от времени задавая уточняющие вопросы, чтобы проверить, внимательно ли я его слушаю.
Но потом я стал замечать, что с каждым днем на лице у него остается все меньше и меньше незаросших мест. Пошел в ванную и обнаружил на помазке тонкий слой пыли. После этого я усвоил привычку каждое утро проверять, трогали кисть или нет. И каждый раз она оказывалась в одном и том же месте, а я пытался представить, какой длины папина борода сегодня и скоро ли дорастет до плеч. За ужином, прежде чем отправить в рот очередной кусок, я всякий раз окидывал папу внимательным взглядом. Забавно, как меняется знакомое лицо, если всмотреться попристальнее.
Сперва мама просто отпускала шутливые замечания в своей добродушной манере. «Неужели бритва сломалась?» или «Надо бы пораньше приносить тебе чай по утрам, чтобы оставалось время на бритье». Папа в ответ только ворчал.
Спустя пару недель она сменила тактику. Теперь папино промокшее пальто, которое он, вернувшись домой, небрежно бросал на спинку стула у двери, так и оставалось на ней – никто уже не перевешивал его на плечики. А папины ботинки теперь никто не чистил – ему разве что оставляли на полу крем для обуви, чтобы он сделал все сам. Еду ему теперь накладывали с неизменно гневным стуком ложки. Да и за пивом приходилось ходить самому.
А в один прекрасный день мамино терпение лопнуло. Мы с Сэлом, вернувшись из школы на автобусе, зашли в дом и увидели, как родители кричат друг на друга, а мама швыряет тарелки в стену. Мы застыли на коврике, обводя их взглядом.
Заметив нас, мама закрыла лицо руками и бросилась вверх по лестнице. Папа закатил глаза и исчез в гостиной, прихватив с собой газету. Я скинул рюкзак и медленно зашагал на второй этаж, а Сэл остался наедине с осколками великолепного китайского фарфора.
Проходя мимо маминой комнаты, я прижался ухом к двери и услышал, как она плачет. И то были вовсе не отрывистые, короткие всхлипы, которые издавали мы с Сэлом, упав с велосипеда, а протяжный, гортанный стон.
Я понимал, что стоит мне сделать шаг назад, и половицы скрипнут, а мама подумает, что я подслушивал и ушел, и вместо этого толкнул дверь и скользнул к ней в комнату.
Она сидела на краю кровати, спиной к двери, лицом к окну. Я увидел ее отражение в зеркале на туалетном столике, а в следующий миг она тоже меня заметила и в ужасе зажала рот ладонями, силясь заглушить стоны, рвущиеся из груди.
Я обошел кровать и приблизился к ней. Глаза у нее ввалились и покраснели, а кожа казалась воспаленной. Она не решалась поднять на меня взгляд. По всей видимости, она старалась унять рыдания, и от одной мысли о том, что она пытается натянуть на себя маску, у меня болезненно засвербело в горле. Руки тут же потянулись к ней, я склонился и приник губами к ее затылку.
Она схватила меня за предплечье и притянула ближе, зарылась мне лицом в грудь и беззвучно зарыдала в мой дешевенький полиэстеровый блейзер, купленный ею на рынке несколько месяцев назад. Он был мне велик на один размер, но мама говорила, что я уже очень скоро возмужаю и вырасту.
* * *
А Сэл тем временем собрал все осколки
