Читаем без скачивания Победить тьму... - Барбара Эрскин

— Брид. — Раздраженный окрик извне заставил ее вскочить. Еще раз окинув хижину быстрым взглядом, она вышла в туман и столкнулась с пристальным взглядом дяди.

— У тебя испуганный вид, дитя. — Он схватил ее за руку и притянул к себе. — Нет оснований. — Взяв ее за подбородок, он приподнял ей голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Встретившись с его взглядом, она быстро отвела глаза, опасаясь, что он может засечь новую женскую силу, которая продолжала разливаться по ее жилам, силу, дарованную прикосновением мужчины. Она чувствовала, как его глаза сверлят ее душу, но через мгновение он отвел взгляд от ее лица и повернулся к сестре. — Она здесь дичает, Джемма. — Он был строг. — Ей следует учиться. Ей нужно многое познать, чтобы служить святым местам. — Он медленно, почти обольстительно провел рукой по щеке Брид.

Она отступила на шаг, чтобы он не мог дотянуться до нее, и распрямила плечи.

— Я желаю следовать по пути слова, дядя. — Она смотрела на него, не сводя глаз. Страх исчез, и ему на смену пришла холодная решимость. — Я уже многому научилась у Друста, барда из Абернайта. Он согласился обучить меня всему, что знает.

Она видела, как лицо дяди налилось кровью, и тотчас пожалела о своих смелых словах.

— Ты осмеливаешься строить собственную жизнь? — прогремел он, обращаясь к ней.

Она не сдавалась.

— Это мое право, дядя, раз у меня хорошая память и умение красиво говорить. — Это было ее право как потомка двух древних фамилий бардов, одна из которых — по линии матери — была королевских кровей, ибо ее дядя Бройчан был приемным отцом короля и его главным друидом.

Воцарилось долгое молчание. Джемма находилась рядом, стоя с кувшином в дверях. Она собиралась долить брату пиво, но вместе со своими двумя детьми стояла, не сводя взгляда с его лица. У нее перехватило дыхание.

— Вы поощряете ее в этом? — Бройчан посмотрел сначала на Джемму, затем на Гартнайта.

Гартнайт заговорил первым.

— Если в этом ее призвание, дядя, то разве не ясно, что ее поощряют боги? Без их вдохновения она не имела бы таланта, чтобы учиться у Друста. — Гартнайт говорил с гордостью и достоинством.

Брид подавила победную улыбку. Она хотела заключить его в свои объятия, но не сдвинулась с места.

Брочайн резко повернулся. Прошагав к одному из бревен, лежавших у огня для сидения, он туго затянул вокруг себя плащ и уселся.

— Декламируй, — скомандовал он.

Брид перевела дыхание и взглянула на Гартнайта. Тот хмуро кивнул. Своеволие его сестры, ее приступы неистовой ярости, пугавшие его, ее дикая врожденная сила будут обузданы и укрощены их дядей.

Она вышла вперед. Вначале слишком нервничала, чтобы произносить слова, затем каким-то чудом нервозность исчезла. Распрямив спину, она подняла голову и начала декламировать.

Ее учитель был человеком требовательным. Длинными зимними вечерами, сидя у огня, он выделил среди своих слушателей Брид, зная о ее происхождении и уме, и беспрестанно повторял длинные поэмы и истории, являвшиеся их наследием, пока она не смогла декламировать их без запинки. У Брид, как обнаружил Адам, была исключительно хорошая память. Она уже изучила основы того, что преподавали в школе бардов.

Наконец Бройчан поднял руку. Он кивнул.

— И в самом деле твой язык отмечен печатью богини. Это хорошо. Ты должна учиться дальше. — Он смотрел на нее несколько секунд, ясно видя зарождающуюся в ней силу, ее дикую, неукротимую связь с Хозяйкой. Он на мгновение нахмурился, по лицу прошла тень. В ней чувствовалась твердость, упорство, духовная целеустремленность, которыми, пока не наступил нужный момент, следует тщательно управлять. Он снова обратился к сестре. — Оба твоих ребенка талантливы, Джемма, и это хорошо. Как только этот монах Колумсил отправится на запад, откуда пришел, мы изгоним из страны бога Иисуса. Они помогут нам в этом.

Таким путем Брид можно использовать.

И сдерживать.

И ее кровь, как наследницы королей, может освежить и очистить землю, оскверненную человеком, посланным богом Иисусом.

4

— А там, где ты был?

Томас Крэг потратил всю ночь, обследуя холм. Небритый и изможденный, он остановился, тяжело опираясь на трость и стараясь отдышаться.

— Отец! — Адам сидел, превозмогая сон, на разогретом солнечными лучами камне, слишком усталый, чтобы проделать долгий путь до дома. — Извини. — Он с трудом поднялся на ноги, неожиданно испугавшись. — Я… — Он заколебался. — Я заблудился в тумане и подумал, что будет лучше остаться…

— Ты подумал, что будет лучше! — Страх и крайняя усталость Томаса быстро трансформировались в гнев. — Глупый, бездушный, самонадеянный ребенок! Неужели тебе не пришло в голову, что я волнуюсь за тебя? Неужели ты не понимал, что я проведу ночь без сна и буду заниматься твоими поисками? — Чувство вины и самобичевание, которые постоянно мучили его, с каждым днем отнимали у него все больше сил.

— Я не думал, что ты заметишь мое отсутствие, отец. — Адам отступил на шаг, хотя его тон был вызывающим.

— Ты… ты не думал, что я замечу!

— Да, отец. Ты на протяжении многих месяцев не замечал, дома я или нет. — Адам набрался смелости, чтобы говорить. — Ты вообще не замечаешь меня.

Он выдержал взгляд отца. Послышалось мяуканье канюка, поднимающегося с потоком разогретого воздуха все выше и выше над холмом. Ни один из них не взглянул вверх.

Молчание продолжалось целую минуту, затем еще одну. Адам затаил дыхание.

Неожиданно плечи отца поникли. Он опустился на камень и бросил у ног трость. Потер руками щеки, вздохнул и покачал головой.

— Извини. — Он тер себе глаза. — Извини. Ты, конечно, прав. Я веду себя непростительным образом.

Адам расположился футах в шести от него. Он ничего не говорил, его взгляд был направлен на лицо отца. Страх и вызов уступили место странному, свойственному взрослым состраданию к этому измученному человеку.

Наконец Томас поднял глаза.

— Тебе следует пойти домой и поесть.

Адам кивнул. Он медленно поднялся. Ноги с трудом подчинялись ему, он устал и неожиданно сильно проголодался.

Крики, от которых он проснулся, оказались его собственными. Заглушив звук подушкой, он взглянул в окно и увидел, как ветви плюща бьются вокруг рамы, стуча по стеклу и развеваясь зелеными и кремовыми лентами на свежем юго-восточном ветру.

До этого он плотно позавтракал под бдительным оком Джинни Бэррон и затем по ее указанию поднялся наверх. Он намеревался лишь полежать с минуту со своей книгой о бабочках, но под воздействием усталости, расстройства и смятения мгновенно уснул.

Сон был кошмарным. Он плыл под водой. Вначале все было забавно. Он легко двигал ногами и широко раскрытыми глазами наблюдал в темной воде за мелькавшими зелеными водорослями и быстрой коричневой форелью. И вдруг появилась перед ним она. Кикимора. С безобразнейшим лицом, которое ему когда-либо доводилось видеть, нелепая, беззубая, с мешками под глазами, окруженными гнойниками, с широким мясистым носом, со спутавшейся массой водяных змей вместо волос. Он открыл рот, чтобы закричать, но у него полностью отказали ноги, и он захлебнулся. Он тонул, опускаясь на дно, и все это время она приближалась к нему и смеялась. И вдруг она перестала быть кикиморой. Ее лицо превратилось в лицо Брид, а волосы — в волосы Брид, и он смотрел на ее голое тело, пытаясь ухватить за груди, несмотря на то что тонул.

Он сел на кровать, прижав к груди подушку, по-прежнему ощущая нехватку воздуха, и осознав, к своему смущению, что испытывает сильную эрекцию. Свесив ноги через край кровати, он встал, подбежал к окну и поднял вверх тяжелую оконную раму. Высунув голову, открыл рот и стал вдыхать воздух. Он оставался у окна, пока дыхание не восстановилось и он не пришел в себя, после чего вернулся назад в комнату. Он боялся, как бы не услышал отец. Ему не довелось узнать, что отец не обратил внимание на вымученные крики мальчика и, сидя за письменным столом в кабинете на первом этаже, чувствовал лишь, как по его щекам медленно стекают горячие слезы.

Следующий день был выходной. Адаму не хотелось идти в кирху. Он задержался по пути туда, когда прихожане валили в старое каменное здание, и думал о том, как бы незаметно нырнуть между деревьями и через церковный двор сбежать к широкой реке с медленным течением. Затем появилась Джинни и рядом с ней Кен, и им как-то удалось ввести с собой в кирху Адама и занять места на скамьях. Адам сидел неподвижно, устремив взгляд на белоснежные полоски, спускающиеся с одеяния отца, когда тот возвышался перед ним на кафедре. Мальчик дрожал. Если отец и не видит, что происходит в нем, то Бог, несомненно, видит. Адам был в ужасе. Его кожа стала влажной от чувства вины, руки были зажаты между коленями, по голове от страха ползли мурашки при мысли о Брид, его снах и о том, что он наделал. И на задворках его ума постепенно стала зарождаться мысль о том, было ли столь же греховно то, что сделала его мать, и не попадет ли она вместе с ним в ад.