в учетную книгу тюрьмы, вот и все.
— Товарищ Муравин, — позволил я себе слегка улыбнуться. — О бюрократии мы поговорим чуть позже, на совещании руководства.
Не стану же я в присутствии рядовых сотрудников рычать на начальника отдела, говорить о необходимости соблюдать порядок в делопроизводстве и о дублировании документации. И пусть учет станет двойным во избежание «пропаж задержанных» или утраты хоть рапорта, хоть журнала. И бедный Муравин не знает, что рапорт и запись в книге учета — это еще цветочки! Не знаете вы, что такое настоящая бюрократия. Вы еще скоро начнете писать протоколы о задержании, об осмотре места происшествия и все остальное.
Муравин сел, немного раздосадованный, что на его вопрос не ответили, но в то же время удовлетворенный. Конечно, любой начальник, даже маленький, желает считать себя причисленным к категории «избранных».
— Еще вопрос, товарищ начальник, — поднял руку один из оперативников. — Сотрудник губчека Замораев. Почему вы против того, чтобы Архангельской губчека предоставили право самой производить расстрелы контрреволюционеров?
Похоже, рабочее совещание начинает превращаться не то в комсомольское, не то в профсоюзное собрание. Но отвечать на вопрос придется. Эх, почему я не могу задвинуть речь о правовом государстве, о необходимости разделения властей? Увы, учение о диктатуре пролетариата учит другому.
— Потому что в этом случае есть большая опасность, что мы можем уподобиться столыпинскому военно-полевому суду. Вы слышали о военно-полевых судах, товарищ Замораев?
Замораев неопределенно повел плечами. Ну откуда уроженец Архангельской губернии, где не было помещичьего землевладения, может знать о крестьянских восстаниях первой революции?
— Но о Столыпине-то хоть слыхали?
— Еще бы! Министр-вешатель, — воспрянул Замораев.
— Разъясняю. В нашу первую революцию, когда крестьяне принялись делить барскую землю, премьер Столыпин приказал подавлять восстания, а для этого учредил военно-полевые суды. Приходит рота солдат в деревню, зачинщиков арестовывают, а потом командир выносит решение — повесить этого и того (на самом-то деле военно-полевые суды действовали немного по-другому, да и состояли не из одного офицера, но уж очень удобно все сваливать на министра-вешателя). Если мы сами станем арестовывать граждан, производить расследование, выносить приговоры и приводить в исполнение, то чем мы лучше министра-вешателя?
— Товарищ Аксенов, сравнили тоже! — обиженно хмыкнул чекист. — То — Столыпин-вешатель, а то мы — сознательные революционные чекисты.
— Хорошо, товарищ Замораев, убедили, — кивнул я. — Сегодня же отправляю телеграмму товарищу Дзержинскому, чтобы он утвердил для Архангельской губчека должность палача, а я назначу на эту должность именно вас.
— Э, а чего сразу меня-то? — испугался парень. — Вон сколько народа у нас сидит.
— Так это ваша инициатива, товарищ. Вы знаете правило — проявил инициативу, работай, претворяй в жизнь. — Под усмешки и легкий хохоток товарищей Замораев сел. — Тихо-тихо товарищи, — пришлось мне призвать народ к порядку. — У нас с вами и так очень много возможностей. Что же касательно права расстреливать...
Я принял задумчивый вид, мысленно поделил зал на четыре части, остановился взглядом на каждой из них, скользнул по лицам присутствующих. Теперь можно начинать.
— Товарищи, я работаю в Чрезвычайной комиссии с июля одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, — начал я свою речь. — Думаю, что проработал в ВЧК больше, чем вы все, вместе взятые.
Удобная, между прочем, методика. Я останавливаю взгляд на части зала, а каждому кажется, что смотрю именно на него. А я продолжал:
— Может так выйти, что человека расстреляют по ложному оговору? Может. Может так случиться, что в наши ряды проникнет контрреволюционер, поставивший своей задачей дискредитацию органов ВЧК? По вашим лицам вижу, что может. А может такое быть, чтобы чекист сводил старые счеты?
Я сделал паузу, чтобы народ проникся. Дождавшись, пока не начнут кивать, опять взял слово:
— Поверьте, если мы расстреляем невинного человека, его уже не воскресим. И тот, кто повинен за эту смерть, потом станет мучиться до конца своих дней. Если, разумеется, он не законченная скотина и не тайный белогвардеец. Так вот, мы разыскиваем врагов революции, собираем доказательства их вины, готовим обвинение для революционного трибунала, а уж его задача — взвесить все доказательства и принять решение.
— А если ревтрибунал отпустит контрика? — раздался голос с места. — Допустим, скажет, что доказательств недостаточно?
— Значит, кто-то из нас плохо поработал. Мы должны предоставлять трибуналы такие документы, чтобы комар носа не подточил. А все слова о революционном чутье, сознательности, это из области мистики. Мы материалисты и должны руководствоваться фактами, а не эмоциями.
Решив, что на сегодня слов достаточно, я уже собрался распускать народ, как с места поднялся паренек в жилетке, поверх гимнастерки, и в круглых очках.
— Товарищ Аксенов, у меня к вам вопрос не как сотрудника ВЧК, а как рядового комсомольца. — Парень поправил очки, спохватился: — Прибылов Саша, член РКСМ.
— Слушаю вас, комсомолец Прибылов, — улыбнулся я поощряющее.
— Вопрос такой. Почему вы берете на службу бывших сотрудников полиции и жандармерии?
— И сколько сотрудников полиции и жандармерия я взял на службу? Сто человек, двести?
— А это неважно, — рассек ладонью воздух комсомолец, словно шашкой рубанул.
— А почему вы считаете, что я обязан отчитываться перед вами? — поинтересовался я довольно холодно.
— Вы обязаны отчитаться не передо мной, а перед комсомолом в моем лице! — твердо заявил комсомолец.
— Товарищ Прибылов... Саша, кто направил вас на работу в
