бдительность и не забыл позвонить. Ну и я, тоже немного молодец, что не стал сразу расстреливать Семенова, а чуть-чуть попридержал, и вот, интересные вещи теперь всплывают. Даже жалко, что не сам допрашиваю уголовника, послушал бы, может еще бы на что-то «подраскрутил».
— И что делать, Владимир Иванович? Мы с начдивом Конасова арестовать не можем, не имеем права. А ты?
Я задумался. А вот хрен его знает, имею я право арестовать начальника особого отдела дивизии, или нет? Как начальник губернского чека — точно нет. А как уполномоченный ВЧК по Архангельской губернии? Хм. Нет, не знаю, но скорее всего, что тоже нет. А почему я должен его именно арестовывать? Снять с должности имею право, но об этом нужно сообщить непосредственному начальнику Конасова, товарищу Кругликову.
— Чего молчишь, Владимир Иванович? — настаивал комиссар.
— Думаю, — признался я. Помедлив еще немного, сказал: — Есть два варианта. Первый — мы задерживаем Конасова, отправляем его под охраной в Вологду, пусть его судьбу решает Кругликов.
— А второй?
— А второй предпочтительнее и для вас, и для меня, и для особого отдела армии.
— Говори, Владимир Иванович, не томи, — настаивал комиссар дивизии.
— Запереть его в комнате, и оставить револьвер с одним патроном. И записку какую-нибудь оставить — мол, виноват перед партией, прошу никого не винить.
Глава 7. Привет от комсомола!
Сегодня закончил работу пораньше — не в двадцать три часа, как оно было последнее время, а в двадцать один. А все потому, что нынче (как говорят в этих местах — «нонеча») состоялось лишь одно совещание, да и то, связанное с одной, не самой важной, проблемой, вставшей перед губкомом — следует ли принимать в ряды РКП (б) людей, чье прошлое недостаточно чистое? Тех, кого задерживало ВЧК или кто подвергался «фильтрации»? Спорили не очень долго, потому что с самого начала предложили высказаться мне, а я высказал свое мнение, что в каждом конкретном случае нужно разбираться индивидуально, и вопрос о приеме в ряды РКП (б) — это тоже индивидуальный процесс, тем более что с прошлого года существует кандидатский срок, в течение которого можно оценить будущего коммуниста, а коли понадобится, так и затребовать на него дополнительные данные. А уж попасть в ВЧК или пройти «фильтрацию» может любой и каждый, тем более что среди задержанных добрую треть составляет молодежь, насквозь несознательная, отправленная на фронт под угрозой репрессий. Потому, лупить людей кувалдой по головам не стоит, а напротив, нужно дать им время и возможность осознать свою неправоту, а членство в партии поможет им стать достойными строителями светлого будущего. И вообще, в белом и с крылышками у нас никого нет.
Радуясь, что смогу урвать лишний час-другой сна, оставил последние указания дежурному, а сам спустился вниз. По должности мне теперь положена машина — целый «Роллс-Ройс» с утепленной кабиной и обогревом. Кажется, раньше он возил самого Чайковского, а до этого принадлежал Архангельскому губернатору. Мне же достался по странной случайности — все автомобили к моменту моего назначения уже разобрали, и «перераспределять» авто в свою пользу показалось не слишком удобным. А этот красавец после какой-то аварии пребывал в гараже, и никто из руководства губернии на него не претендовал. Зато среди моих «подопечных» оказался неплохой автомеханик, которого я приспособил к делу. Парень отрихтовал вмятину, отрегулировал двигатель, и теперь у меня к зависти всех прочих номенклатурных персон самый лучший автомобиль во всем Архангельске. Председатель губисполкома Михаил Артемович уже «подкатывался» ко мне — мол, не хочу ли поменять свой «Роллс-Ройс» на две машины поплоше? Дескать, негоже руководителю советской власти иметь машину хуже, нежели начальнику ЧК, на что я лишь фыркнул — дескать, а где ты раньше был, пока авто простаивало? Тем более что «Роллс-Ройс» использовался не только как мое личное, но и как служебное авто — на нем ездили арестовывать особо важных злоумышленников, выезжали по необходимости в окрестности. Были бы бензоколонки, можно далеко ездить, а с канистрами неудобно.
Но сегодня, впервые за много дней, я решился пройтись пешком. Мне и идти тут всего-ничего, но хотя бы голова отдохнет от затхлости кабинета и лютого махорочного дыма, исходившего из кабинетов моих подчиненных. Я бы их вообще выгонял курить на улицу, но, увы, эпоха еще не та. Курили везде и всюду, а на совещаниях я старался найти местечко у окна, чтобы имелось хотя бы чуть-чуть свежего воздуха. Но сразу скажу — помогало слабо.
— Владимир Иванович, завтра как всегда? — для порядка поинтересовался Антон, мой водитель и автомеханик.
— Ну да, без четверти семь, — кивнул я.
Начинать рабочий день в семь утра — очень даже неплохо, а приходить раньше смысла нет. Вот еще бы заканчивать часов в семь-восемь вечера, чтобы нашлось время почитать книги, это было бы здорово. Но у меня сейчас едва находилось время, чтобы просмотреть «Правду», да бегло полистать «Известия Архангельского Совета».
— Может, все-таки на машине, Владимир Иванович? — спросил мой водитель, переминаясь с ноги на ногу.
Я только махнул рукой, решив, что пока иду домой, приведу в порядок мысли и слегка отойду от рутинных дел. Эх, плюнуть бы на текучку, на административные и организационные дела, да и заняться чем-нибудь интересным. Мне до сих пор не давало покоя «наследство» английского поляка или польского англичанина Зуева. Его кабинет в архангельской библиотеке до сих пор опечатан по моему приказу, а почтовые карточки лежат в моем кабинете.
Жандармский специалист, некогда бывший ротмистром, со странной фамилией Книгочеев, привлеченный к работе, лишь пожимает плечами — сам он не шифровальщик и с картинками как средством передачи информации ни разу не сталкивался. Его делом была перлюстрация почты подозрительных лиц,
