бумажка — будет Семенов. Понял?
— Так точно, товарищ Аксенов, всё понял, — обрадовался Власов.
— Вот и молодец, что все понял. А я к тебе сейчас своих людей пришлю, с ордером, ты им Семенова и отдашь, чтобы у тебя с особым отделом мороки не было.
Я положил трубку на рычаг, хмыкнул, а потом начал выписывать ордер на изъятие из Архангельской тюрьмы гражданина Семенова. Правда, его имя и отчество я вспомнить не смог, но решил, что Власов мне иного Семенова не отдаст. Закончив, шлепнул печать и вызвал в кабинет Кирилла Пушкова — толкового парня, числившего простым оперативником, но бывшего у меня вроде «чиновника для особых поручений».
— Кирилл, возьми пару бойцов, машину и привези сюда Семенова из тюрьмы, — приказал я. — Начальник в курсе.
Отправив Пушкова исполнять приказ, прикинул, что, если особисты уже и пришли к Конасову, им понадобится какое-то время, чтобы поругаться, а потом составить какую-нибудь бумагу. Стало быть, парни успеют забрать уголовника. Так, а куда я этого Семенова дену? Стоп, а ведь у меня здесь есть небольшой карцер, я его заприметил с самого первого раза, но пока не выпало случая воспользоваться. Значит, подойдет.
На всякий случай пошел проверять. Карцер и в самом деле на месте, внешний запор наличествует, и даже есть деревянный топчан. Пожалуй, для Семенова слишком шикарно. Но комнатенку успели набить всякой дрянью — сломанной мебелью, старой одеждой. Откуда все только и берется? Пришлось озадачить подчиненных, чтобы срочно вынесли все барахло. У дежурного по ЧК теперь появится еще одна задача — присматривать за узником и, если понадобится, водить его в сортир. Кипяток у нас есть, с пайком тоже что-нибудь порешаю.
В ожидании Семенова решил позвонить в бригаду, позвать комиссара. Спешилов, как всегда, к телефону шел долго, но явился-таки.
— Здравия желаю, товарищ комиссар, — поприветствовал я друга.
— О, если из ВЧК звонят, значит им что-нибудь нужно, — насмешливо отозвался Виктор.
— Это точно, — не стал я спорить. Спросил: — Вить, ты на Конасова рапорт в политотдел подавал?
На том конце провода произошла заминка, потом вздох Виктора:
— Слушай, собирался, все некогда было. А потом решил — да ну его к черту. Конасов за своих подчиненных ответственность нести должен, но, вроде бы, особых дел натворить не успели, ты жив остался.
— Ясно.
— У тебя там что-то стряслось? — забеспокоился комиссар. — Помощь нужна? Если что — я могу рапорт прямо сейчас написать, хоть в дивизию, хоть в политотдел армии.
— Ну, сейчас уже вроде писать и смысла нет, поезд ушел, но ты держи руку на пульсе событий. Как знать, может мне помощь политотдела армии и понадобится.
Пободаться с особым отделом дивизии мне хватит и собственной власти, но союзники в этом деле не помешают. Есть, разумеется, еще и Кругликов, непосредственный начальник Конасова, в Москве есть Артузов, но это лишь в том случае, коли сам не справлюсь. К тому же, мне же и самому интересно теперь, что за рыба такая, товарищ Конасов?
Тут в дверь постучали и явился Пушков.
— Товарищ начальник губчека, арестованный Семенов по вашему приказанию доставлен, — доложил Кирилл.
— Заводи, а сам пока здесь побудь, — приказал я, а при появлении Семенова сделал радостное лицо: — Какие люди! Семенов, друг ты мой недострелянный, как же я рад тебя видеть. А ты рад? — Крепко взяв уголовника под локоток, подвел его к стулу, усадил. — Семенов, мне от тебя нужна правда и только правда. Станешь говорить или снова про честь воровскую начнешь свистеть?
— Я, начальничек, уже все сказал, — развалился уголовник на стуле.
— Товарищ Пушков, — сделал я официальное лицо, повернувшись к чекисту. — Вы подтверждаете, что подследственный пытался напасть на вашего начальника?
Кирилл, если и не понял, что сейчас будет, кивнул:
— Так точно, товарищ начальник губчека.
— Вот видишь, Семенов, мои товарищи подтвердят, что ты на меня напал, — с удовлетворением заметил я, но оружие доставать не стал. Если вытащишь, придется стрелять. Вздохнув, продолжил: — Товарищ Пушков, можете быть свободны.
Кирилл пожал плечами и вышел, а Семенов, явно слегка обеспокоенный, пробурчал:
— Я, начальник, все понимаю. Ты своим псам кивнешь — они что угодно подтвердят, а свистнешь, вообще меня на ремни порежут.
— Это точно, — кивнул я. Пристально посмотрев в глаза уголовнику, сказал: — Только ведь, Семенов, я такого делать не стану. Не в моих, знаешь ли, правилах из подследственных показания выбивать. И пистолетом у виска трясти не стану. Захочу тебя пристрелить — пристрелю, а пугать не стану.
— Ты, начальник, мне уже один раз расстрелом грозил, — усмехнулся уголовник. — А я жив пока.
— А я тебе не грозил, — пожал я плечами. — И жив ты лишь потому, что мне еще нужен. Тебя расстреляют, врать не стану. Другое дело, когда именно тебя расстреляют. Это может быть и завтра, и через месяц. Жить-то, небось, хочешь, а?
— Жить хочу, — усмехнулся Семенов. — И лишняя неделя жизни лишней не бывает. Знаешь, начальник, почему люди перед смертью себе могилу роют, а не трепыхаются? Почему сапоги снимают, рядышком ставят, а?
— Знаю, Семенов, я все знаю. Я даже знаю, что в камере, где ты сидишь, у нижних нар доска выломана, где ты «нычку» делал.
