— Вам или мне? — Мой безумолчный язык в очередной раз не смог продержаться за зубами.
Я услышала у себя за спиной смех, и мужские губы вместо ответа поцеловали в висок.
— Предлагаю в вашей фразе убрать слово «или». — Ангел-city не отпускал меня, а мне срочно требовалось взглянуть на себя в зеркало.
Чтобы понять, насколько все… прозрачно.
Я вывернулась-таки и шагнула к зеркалу. Так и есть. Все просто ужасно, то есть прозрачно. На груди слишком мало ткани, а та, что была, не имела, увы, дублирующего слоя. Явственные очертания прелестей могли пробудить дикие инстинкты даже в мраморном ангеле, не говоря уж о том ангеле, который сейчас маячил за моей спиной, всматриваясь в мое зеркальное отражение. И что читалось в его черных глазах — не понять. И лучше не пытаться…
Ноги также просвечивали сквозь шифон. Я даже могла рассмотреть бледный шрам на левой коленке. Тонкая подкладка подола заканчивалась где-то в районе ягодиц.
Ненавижу вечерние платья!
Впрочем, черный цвет оказался мне к лицу. Ранее я им никогда не злоупотребляла, предпочитая неброские маскировочные серые и коричневые тона.
Теперь начну.
Злоупотреблять.
Ситуация оказалась гораздо хуже, чем я предполагала. Прозрачное шифоновое платье — полбеды. Главная беда состояла в том, что интимный ужин Ангел-city устроил не где-нибудь, а в собственной спальне…
Я, ни о чем не подозревавшая, шагнула за порог какой-то комнаты и увидела… постель. Роскошное ложе, застеленное ослепительно-белоснежным меховым покрывалом. И мех оказался натуральным. С длинным ворсом. Блестящим и мягким.
От потрясения у меня отнялся (наконец-то) язык и, кроме коротких протяжных междометий, ничего изо рта не выскочило:
— А…ой… у-у..
— Столовая не совсем годится для интимного ужина, — прокомментировал Гарланд, загораживая собой выход из спальни-ловушки. — А эта комната — место самое что ни на есть подходящее.
— А… ой… у-у…
Полукруглая спальня была погружена во мрак. Тяжелые бархатные портьеры гасили любой свет из внешнего мира. Простая комната, где каждый из немногочисленных предметов — роскошен и уникален. Старинные кресла; зеркало в драгоценной раме высотой от пола до потолка; обтянутые китайским антикварным шелком стены; резные шкафчики и картина напротив двери — кажется, Эдуард Мане. Кажется, подлинный…
Посередине спальни стоял инкрустированный перламутром круглый столик, сейчас изысканно сервированный для ужина. В тоненькой узкой вазе виднелся единственный лилово-розовый цветок, поразительно-прекрасный.
Орхидея…
Две полупрозрачные свечи в двух серебряных подсвечниках, расположенных по обе стороны стола, освещали всю комнату. Тени, вспугнутые бледно-золотистым светом, таинственно колебались по углам.
Ангел-city усадил меня за стол со всей церемонностью английских аристократических традиций. Я ждала, когда ко мне вернется дар речи. Он вернулся после первого бокала восхитительного сладко-рубинового вина, отогревшего мой онемевший язык.
— Как называется эта орхидея? — Внутри разливалось тепло, пробуждавшее инстинкты — все до одного, кроме инстинкта самосохранения.
— «Каттлея Персиваля», — улыбнулся Гарланд через стол — то ли мне, то ли орхидее.
В призрачном свете свечей он сам казался нереальным. Светлые волосы, падающие на лоб; глаза без зрачков и дна; тени на лице и траурный шелк одежд. Я могла бы смотреть на него вечность…
— Где наш третий участник ужина? — Я с усилием отвела взгляд, и глаза забегали по комнате в поисках фотоаппарата.
— Там, — Ангел-city указал на этажерку в углу.
— Я вас сейчас сфотографирую, — предупредила я, поднимаясь — шифон легким облаком взвился вокруг моих ног.
— Пожалуйста, — откинулся на спинку стула Стефан, наблюдая за провокационной картиной.
Когда я навела объектив на его расслабленное эльфийское лицо, светлое и удивительное, то мысленно поклялась, что этот снимок — только для меня. «Наклонной плоскости» он не достанется.
В черные глаза ангела упадет лишь Лайлия Шеритон. Сотни, тысячи раз! И это будет самая лучшая фотография, которую я когда-либо делала…
Сделав снимок (в полной тишине, если не считать потрескивания свечей), я отвернулась, чтобы положить «Никсон», а когда оборотилась, то увидела, как Ангел-city пододвигает мне вновь налитый бокал.
— Предлагаю тост. — Он взялся за свой бокал. — Выпьем за приятную неизвестность грядущего дня.
Очень странный тост…
Черные глаза гипнотизировали. Порождали дрожь, уничтожали волю и плавили гордость. Они меня заставили пригубить вино. Глоток, еще и еще, и я выпила весь бокал, слизнув последнюю капельку с губ и удивляясь, почему так изменился вкус бина. Оно слегка горчило. Или это горечь — моя собственная?
— Почему вы коллекционируете орхидеи? — Чтобы не молчать, я была готова задавать любые вопросы. — На свете существует множество других цветов, не менее прекрасных и загадочных, чем эти создания.
Ангел-city ответил не сразу, медленно вычерчивая пальцем сложный узор по перламутру.
— Цветов, прекрасных, достойных восхищения, поклонения и любви действительно много, — задумчиво проговорил он, не поднимая ресниц. — Но только в орхидеях имеется частичка волшебства.
— Вы верите в волшебство, мистер Гарланд? — усмехнулась я, но не злобно. С надеждой, наверное…
— Если оно где и существует, то именно в орхидеях, — черные глаза блеснули из-под взметнувшихся ресниц. — Вы и сами часть того необъяснимого волшебства, Лайлия.
До чего же странно услышать собственное имя из красивых, упрямых и чувственных мужских губ. Все вещи вдруг лишились четких абрисов. Пламя свечей размылось, граница огня и воздуха сделалась призрачной, иллюзорной. Тени, осмелев, вновь устремились потоком из углов в центр.
Со мной что-то стало происходить.
Лицо ангела напротив преображалось. Черные глаза превращались в огромные плоские темные пятна, черты заострялись, кожа бледнела.
Я вдруг поднялась с места, не понимая зачем. И мгновенно очутилась в руках ангела. Он сжал меня столь сильно, что я со стоном выдохнула, буквально провисая в кольце рук.
— Что ты сейчас чувствуешь, Лайлия? — хриплый шепот оказался физически осязаемым, и нервы завибрировали, готовые оборваться.
— Я чувствую, как у меня кружится голова. — Перед обезумевшими глазами проносился пестрый вихрь из оживших орхидей и предметов сервировки.
— Так и должно быть, — хриплый шепот сменился хриплым смехом.
Мужская рука мягко прокралась за линию декольте, коснувшись груди. Я выгнулась, почти умирая от чувственных воспламеняющих прикосновений. Тонкие бретели платья упали с плеч, и воздушный шифон плавно опал вниз, обнажая плоть. Губы склонившегося ангела обожгли сначала шею, а потом…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
