Остальные болели.
Тихий ходил по кораблю, наблюдая за погрузкой барахла, которое все еще свозили с берега — а его было множество. Моряки забрали на сушу самые разнообразные вещи, которые неизвестно зачем могли там понадобиться. Кроме того, в трюм вернулось несколько бочонков водки, разные инструменты, собрали даже куски досок и клепки от разбитых бочек, которые еще могли на что-нибудь сгодиться — хотя бы на топливо под котлом. Пополнили запас пресной воды, которой на корабле никогда не бывало слишком много.
Вроде бы ничего особенного, но к вечеру Мевев валился с ног. Еще раз заглянув туда-сюда, он позвал Неллса и сказал:
— Ты живой? Хорошо, а то я иду напиться.
— Ясное дело, — уныло ответил дартанец. — В таком случае я только завтра. А теперь — понятно… Якорь.
Мевев заперся в каюте и начал пить.
Он пил и думал.
Но выпил он немного, а думал еще меньше. Вскоре пришел вахтенный и сказал, что приближается шлюпка с «Колыбели», и в ней, кажется, сидит Китар. Мевев смотрел и смотрел на нее, словно размышляя, не выпалить ли в гостя из орудий по правому борту.
Но для этого он слишком мало выпил.
Китар пришел договориться о дальнейших совместных действиях. А вернее, объявить о конце совместных действий.
Они сели за стол.
— Она велела тебе ждать здесь?
— Угу, — сказал Мевев.
— Ну тогда жди.
— А ты куда?
— На Агары. В Ахелии наверняка что-то есть.
«Что-то» означало более или менее проверенные сведения, которые продавали разные ловкие личности. Некоторым можно было доверять. Они жили тем, что добывали, а потом продавали пиратским капитанам разнообразную информацию — о грузах, важных пассажирах… Болтаться по морю с надеждой на счастливый случай можно было зимой, пусть даже весной. Сейчас, однако, близилась осень. Еще не столь скоро, но… Информация есть информация.
— Заодно пополню запасы, дам ребятам немного развлечься. — Китар был довольно разговорчив.
— Угу, — ответил Мевев, разговорчивостью не отличавшийся.
— Прежде всего отвезу на Агары кое-какие известия об их князе Раладане, поскольку сейчас у них там… безвластие. Он сказал мне, что говорить, если я появлюсь в Ахелии до него. Хотя, похоже, он думал…
Китар не договорил.
— Что ты вернешься к нему вместе с Риди?
— Да, — сказал Китар.
Он потянулся к лежавшему на столе свертку, который принес с собой.
— Отдай ей, когда вернется. Она хотела, чтобы это лежало у меня, но…
Мевев развернул тряпку и взял в руки красивые женские туфли на очень высоких котурнах. Он немного подумал, оглядывая стены в поисках места, где бы их повесить… а потом встал, держа туфли за длинные ремешки, развернулся и врезал капитану «Колыбели» по морде, да так, что хрустнул кулак.
Китар опрокинулся назад вместе со стулом. Однако мгновение спустя он уже стоял на ногах, после чего врезал в ответ Тихому, который не успел уклониться, а после удара присел на койку.
— Сейчас я тебя прибью, братец, но сперва скажи, в чем дело, — невнятно сказал Китар, у которого едва держалась челюсть. — Ты первый начал, так что говори.
Сидя на койке, Тихий слабо пошевелил руками, что напомнило ему о ремешках, которые он все еще держал в левой руке. Подняв туфли, он швырнул их в угол.
— Убирайся с этого корабля, — сказал он столь же невнятно, как и Китар.
— Что ты имеешь против меня? Из-за того, что у меня с твоей капитаншей ничего не вышло?
Тихий сложил руки на коленях и глубоко вздохнул.
— Я тебе сейчас еще раз врежу… только подойди, — пообещал он, вставая. — Сукин ты сын, здесь уже выдержать было невозможно… Утром: «А Китар сказал». Днем: «Когда Китар на мне женится…» Вечером: «Когда я стану женой Китара…» Проваливай! Никогда вас нет, когда надо! Раладан еще один нашелся!.. — Казалось, будто Мевев готовился к этому словоизлиянию всю свою молчаливую жизнь. — Как ее скрутит в какой-нибудь деревне, так приходится нож отбирать, чтобы башку себе не отрезала… Падает Полоса — палку в зубы, чтобы язык не откусила!.. Добрый папаша ее любит, другой жениться собрался… Чего ты ей голову морочил? Ну чего? Ты же знал, что с ней и какая она! Твоя жена? Там на якоре стоит корабль, «Колыбель» называется, возвращайся на нее! Ты бы бросил ее ради Риди? Ибо она ради тебя… все! Сразу все. Такая девушка для такого размазни! Ты бы ради нее хоть что-нибудь бросил?
Вытянув палец куда-то в сторону, Тихий ждал ответа. Но не дождался.
— Она для любого хороша, только издалека. Как начинает грызться с этой своей «сукой» — так Неллс! Как кто-то из нее дурочку делает — так Тихий! Кто такой Неллс? Кто такой Тихий? Капитан то, капитан это, ты красивая, не плачь, капитан… Иди уж, а то и в самом деле тебя прибью! Я ее спрашиваю: «Чего бы ты хотела?», а она: «Будто не знаешь, что ничего никогда не сбывается?» Раз в жизни она о чем-то помечтала… и знаешь что? Ничего у нее не сбудется. Проваливай на свою деревянную шлюху! И чтобы утром я тебя не видел. Иначе разнесу твою женушку из пушек.
Утром «Колыбели» не было.
13
Мольдорн напоминал живой труп, упыря из деревенских баек: человека, душа которого после смерти лишь частично распалась, и та ее часть, что осталась в теле, не могла вернуться к Полосам Шерни. Некоторые суеверные народы верили в таких упырей, хотя в действительности ничего подобного существовать не могло. Готах считал, что жуткие истории о полутрупах возникали из-за ужасных ошибок — иногда хоронили живых, выглядевших как мертвые.
Именно таким стал Мольдорн — похожим на человека, который выбрался из могилы, куда его положили в состоянии оцепенения, подобного смерти. Под пергаментной и желтоватой, почти прозрачной кожей виднелись синеватые жилы; лицо было покрыто шрамами, на голове не осталось ни единого волоса. Он двигался неуклюже и с трудом. Лишь проницательный ум великого математика не пострадал.
Готах узнал о судьбе несчастного Йольмена. Старику не привелось дожить в покое свои дни. Втянутый в историю, с которой охотнее всего предпочел бы не иметь ничего общего, он был почти изрублен на куски полузверями с пиратского корабля. И Готаху пришлось взять вину за эту страшную смерть на себя. Почтенный добряк Йольмен оставил тихий рабочий кабинет лишь по просьбе младшего товарища, которого крайне уважал и которому — хоть это и далось нелегко — решил помочь в меру своих скромных догорающих сил.
А каково было Мольдорну? Математик впервые имел возможность рассказать кому-то о том, что пережил и чувствовал. Он побывал в Эн Анеле, оттуда поехал в дом Готаха, где разговаривал с Кесой, но в присутствии посланницы на откровенность не решился. Теперь он впервые выплеснул из себя немного боли, показал кусочек тяжело раненной совести. Лишь немного боли и всего лишь кусочек совести, поскольку на большее ему не хватало сил. Но слушавший его историк и без того с трудом мог прийти в себя после того, что увидел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
