«Трудолюбивый смешной старик, который и мухи никогда не обидел. Он знал, что я думаю о его талантах, но не сердился, хотя и завидовал мне… Он крикнул: „Мольдорн!“, наверное, думая, что покрытый своим панцирем Мольдорн вырвет у Шерни неизвестно что… Я каждую ночь просыпаюсь, слыша это его: „Мольдорн!“»
Больше Готах ничего не узнал, во всяком случае напрямую — поскольку лишь из разных намеков, отдельных слов, незавершенных замечаний построил близкую к истине картину произошедшего. Возможно, Мольдорн справился бы с нападающими — если бы ему пришлось защищать только себя. Понимая природу Шерни, но имея лишь отрывочные знания о ее созидательных силах (Готах вполне справедливо называл его умения «фокусами»), по-своему могущественный, хотя и не являвшийся воином Мольдорн как-нибудь отбился бы от банды подосланных убийц — но вместо этого он сперва пытался заслонить и спасти беззащитного товарища. Воины… Да, настоящие воины, обладавшие немалым опытом и инстинктом убийц, наверняка могли в мгновение ока оценить, что следует делать — сражаться или бежать, идти вперед или отступать, поддерживать товарищей или думать только о себе… Мольдорн этого оценить не мог. Он ничего не предотвратил, никому не помог и проиграл, ибо делал не то, что следовало.
Убивать людей в настоящем сражении — нелегкое искусство. Для этого не хватало одной лишь убежденности в справедливости защищаемых доводов.
Мольдорн мог делать лишь то, на что был способен. Он открывал сундуки, которые предоставляла в его распоряжение Шернь, и многое в них находил, но в большинстве своем то были вещи бесполезные, неизвестно для чего служившие, другие же действительно можно было использовать, но не всегда с одним и тем же результатом. Мольдорн чем-то напоминал скалолаза, способности которого могли бы пригодиться во время бегства с вершины объятой пожаром башни, но оказывались бесполезны в залитом водой трюме тонущего корабля, где скалолаз обнаруживал, что, увы, не умеет плавать. Фокусы… Именно их обучился показывать могущественный Мольдорн-посланник. Появлявшиеся ниоткуда булыжники наверняка могли в открытом море уничтожить военный флот, но мало на что сгодились в заполненной убийцами комнате. Полученные же в сражении раны удалось без особого труда заживить и вылечить — кроме тех, которые причинило голубое пламя горящей «каменной шкуры»… Это был не обычный огонь, и точно так же не были обычными вызванные им ожоги. Слуга чародея, пытавшийся украсть тайны господина, пал жертвой собственного невежества и неумной самоуверенности.
А потом посланнику ничего не оставалось, кроме как брести дальше. Сражаясь уже не за могущество, не за силу, но просто за жизнь, он начал открывать новые сундуки, все быстрее и невнимательнее… Он разбрасывал вокруг себя то, что находил, искал все более лихорадочно. Терять ему было больше нечего.
Он победил и вместе с тем проиграл. Он нашел способ, позволявший отдалить угрозу немедленной смерти, а заодно получил желанное могущество, поскольку умел теперь в сто раз больше, чем тогда, когда сражался с убийцами в Таланте, но в ходе хаотических поисков его затронуло нечто, чего он даже не мог назвать. И от этого уже не было лекарства. Не в силах поставить какой-либо диагноз, Мольдорн почти с каждым днем распадался изнутри, дряхлел, умирал. Ему оставались дни, в лучшем случае недели.
Он мог испустить дух, даже не зная, что за проклятие, собственно, на себя навлек.
Смотревший на несчастного товарища Готах вовсе не испытывал удовлетворения, на которое имел полное право — ведь он боялся копаться в силах Шерни, не осмелился искать. Вполне мудро, разумно и предусмотрительно.
Послушный и старательный слуга чародея, не крадущий секретов своего господина.
Тщетно, все тщетно… Преисполненный горечи Готах — хотя и несколько преждевременно и несправедливо — все суровее осуждал могущественную королеву Дартана и ее верных слуг. Прямолинейный и почти бездушный, но зато мужественный и решительный пират с Агар пользовался при дворе прекрасной ваны куда большей благосклонностью, чем хоть и отталкивающий с виду, но зато обладавший великими познаниями математик Шерни. Умный человек, который, возможно, и заблуждался, бывал неосмотрителен и горяч, излишне упрям и мстителен… Но все, что он делал, служило некоей идее, высокой цели. И за службу этой идее он сейчас расплачивался жизнью. Но что с того, если он был уродливым, неинтересным, лишним… Это не ему первая Жемчужина, избалованная потаскуха (Готах терпеть не мог Анессу, хотя ценил некоторые достоинства ее ума и несомненные заслуги для трона) приносила приглашение к столу королевы. Она приглашала гостя-пленника, разбойника и убийцу, который хоть и был способен на благородные порывы, но мог столь же искренне сказать: «Твои солдаты? Ваше благородие, я явился туда лишь затем, чтобы спасти тебя. Насчет твоих солдат никто меня ни о чем не просил. Я их не знал, и они ни для чего не были мне нужны». И ничего больше о судьбе отважных воинов, которые после схватки с более сильным врагом попали в плен.
Но ведь именно так рассуждали люди, подобные князю Раладану. «Я их не знал, они не были мне нужны». И точка. Его нельзя было назвать бессердечным человеком — но он оставался холоден и безразличен ко всему, что не касалось его самого.
Несколько иначе, но столь же холодно он высказался по поводу судьбы убитых на втором острове княжества рыбаков — известия об этом достигли Роллайны вместе с другими, добытыми белой воровкой королевы. «Они находились под моей опекой, и я признаю свою вину, ваше благородие. К сожалению, я не умею править и делаю это лишь по необходимости. На том острове должно находиться пятьдесят солдат из пехоты, никто бы тогда не покусился на селения, в которых нет никакой добычи».
Посланник забыл, что еще недавно предостерегал жену от оценки подобных поступков. Если можно было совершить подлость, то ее совершили — что в том необычного? Вина возлагалась не на убийцу, а на неумелого стража жертвы. Готах увидел вблизи страшный мир сильных, которым позволялось что угодно — если только их не сдерживали еще более сильные. Слабые не имели никаких прав и могли в лучшем случае чем-то пригодиться сильным, оказаться им полезными.
И что с того? Во время приятного ужина в узком кругу, когда за столом вместе с ее королевским высочеством сидели всего восемь человек, Мольдорна не было вообще, зато князь Раладан занимал место по правую руку от улыбающейся королевы, которая совершенно открыто — хотелось сказать: бесстыдно — выказывала ему свою благосклонность и расположение, лично развлекая гостя беседой, ибо в самом деле скорее развлекала она, чем развлекали ее. Может, ему и не хватало знаний, которыми обладал математик Шерни, зато более чем хватаю кораблей; возможно, у него было черствое сердце — зато весьма неплохой порт… На фоне группки лебезящих придворных (по старому обычаю каждый вечер один или несколько высокопоставленных домочадцев удостаивались чести разделить стол с монархом) больно было смотреть на князя-супруга, по традиции одиноко занимавшего место в противоположном конце стола. Это не означаю, что рядом с князем никто не сидел, вовсе нет… Он был одинок, так как все взгляды, все слова были устремлены в другую сторону. Один лишь Готах попытался завязать разговор, вызвав едва скрываемое удивление придворных, прекрасно знавших, куда ветер дует и на что уж точно не стоит тратить времени. Князь Авенор, однако, давно уже научился мириться со своей судьбой. Никакого желания разговаривать у него не было, и он отделался от посланника вежливым ответом. Ужин вскоре подошел к концу, но это был лишь знак того, что можно встать из-за стола и удалиться. Естественно, никто не стал этого делать — кроме князя Авенора, который вежливо поблагодарил и шутливо отговорился от участия в вечерней беседе. Готах готов был поклясться, что у супруга королевы ежедневно находилась какая-то новая, более или менее шуточная отговорка. Все, кроме королевы, поднялись, князь вышел. И сразу же стало оживленнее — ворчливый, угрюмый собеседник не нравился никому.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
