И что с того? Во время приятного ужина в узком кругу, когда за столом вместе с ее королевским высочеством сидели всего восемь человек, Мольдорна не было вообще, зато князь Раладан занимал место по правую руку от улыбающейся королевы, которая совершенно открыто — хотелось сказать: бесстыдно — выказывала ему свою благосклонность и расположение, лично развлекая гостя беседой, ибо в самом деле скорее развлекала она, чем развлекали ее. Может, ему и не хватало знаний, которыми обладал математик Шерни, зато более чем хватаю кораблей; возможно, у него было черствое сердце — зато весьма неплохой порт… На фоне группки лебезящих придворных (по старому обычаю каждый вечер один или несколько высокопоставленных домочадцев удостаивались чести разделить стол с монархом) больно было смотреть на князя-супруга, по традиции одиноко занимавшего место в противоположном конце стола. Это не означаю, что рядом с князем никто не сидел, вовсе нет… Он был одинок, так как все взгляды, все слова были устремлены в другую сторону. Один лишь Готах попытался завязать разговор, вызвав едва скрываемое удивление придворных, прекрасно знавших, куда ветер дует и на что уж точно не стоит тратить времени. Князь Авенор, однако, давно уже научился мириться со своей судьбой. Никакого желания разговаривать у него не было, и он отделался от посланника вежливым ответом. Ужин вскоре подошел к концу, но это был лишь знак того, что можно встать из-за стола и удалиться. Естественно, никто не стал этого делать — кроме князя Авенора, который вежливо поблагодарил и шутливо отговорился от участия в вечерней беседе. Готах готов был поклясться, что у супруга королевы ежедневно находилась какая-то новая, более или менее шуточная отговорка. Все, кроме королевы, поднялись, князь вышел. И сразу же стало оживленнее — ворчливый, угрюмый собеседник не нравился никому.
Разговор не касался политики, тем более каких-то вопросов, связанных с Шернью, тремя сестрами, Ференом и Рубином; круг для этого был несоответствующий. Посланник мучился, слушая глупые замечания казначея, плоские, хотя и довольно забавные шутки ловчего, болтовню первой Жемчужины, у которой сразу же испарялся весь разум, когда она лично — не от имени королевы — говорила с каким-либо мужчиной, и, наконец, расспросы ее королевского высочества, которая, похоже, хотела выяснить, сколь далеко простирается терпение агарского князя. Готах начал невольно симпатизировать неизменно спокойному и деловитому князю, который казался намного более достойным именоваться правителем, чем кто-либо другой за этим столом, хотя, пожалуй, единственный из всех не притворялся, будто таковым является. Ибо посланник притворялся придворным, придворные — дураками (без особых усилий), первая Жемчужина — медовыми сотами, королева же — милой девушкой.
Она не была милой девушкой. Она была железной бабой с привлекательностью придорожного булыжника. Королева вела свою игру; за столом в присутствии придворных и будущего морского союзника она наверняка помнила, кем является.
— Не вставайте, развлекайтесь. Я скоро вернусь, — сказала она, бесцеремонно пренебрегая придворными обычаями, что с ней случалось довольно часто.
Внимательная невольница, прислуживавшая за ужином, тотчас же отодвинула освободившееся кресло, чтобы госпоже легче было выйти из-за стола.
— Я мать, — многозначительно добавила она. — Анесса, исполняешь обязанности хозяйки.
— Да, ваше высочество.
Королева вышла.
Время было не очень позднее, и движение в дворцовых коридорах еще не замерло. Домочадцы и прислуга, однако, привыкли к виду королевы, которая по дворцу ходила как у себя дома. Иногда ее сопровождала толпа, а иногда никто. Ее опережал лязг окованных серебром древков, ударявших о пол, когда очередные алебардщики вытягивались в струнку с возгласом:
— Вана!
— Вана!
Освобождавшие середину коридора люди разбегались к стенам и замирали в поклоне, ожидая, пока королева пройдет мимо. Иногда она кого-то замечала и даже приветствовала улыбкой или кивком. Дойдя до лестницы, она плавно поднялась по ней, загадочным образом справляясь с неудобными ступенями; широкая, укрепленная китовым усом юбка маскировала ритм шагов.
От внутренней стены… Следовало начинать от внутренней стены, а потом срезать дугу лестницы. Если двигаться наискосок, на каждой ступени можно было сделать два небольших, но ровных шага. Один из маленьких секретов, позволявших сохранять достойный вид.
Впрочем… Если бы Эзена сама не обнаружила «тайну лестницы», первая Жемчужина скорее приказала бы ее разрушить и построить заново, чем позволила бы своей госпоже в собственном доме карабкаться со ступени на ступень.
Две женщины в прекрасных платьях встретились на лестнице между третьим и четвертым этажами западного крыла.
— Вана!
Возглас прозвучал и смолк. Королева остановилась.
— Куда ты идешь?
— К его королевскому высочеству, — сказала Хайна. — Я кое-что брала у него и хочу… отдать.
Она подняла свиток, с которого свисала титульная ленточка.
Королева посмотрела на розовое платье с красными и черными вставками, к которым вполне подходила шелковая вуаль на лице Черной Жемчужины.
— Хо-хо… — насмешливо проговорила она. — А что вы читаете?
На белой титульной ленточке виднелась надпись золотыми буквами: «Эйнереайсоэна». У королевы слегка вытянулось лицо — о высоком армектанском она знала лишь то, что он существует. Поэмы, состоявшие из слов, ни одно из которых не принадлежало к разговорному языку, мог читать на ночь сын прославленного армектанского рода, может, еще Жемчужина из очень хорошего хозяйства… но наверняка не прачка, ставшая королевой.
— «Погребальный костер под звездами», ваше королевское высочество.
Эзена еще раз посмотрела на свою телохранительницу, на ее серьги и подведенные брови.
— Ты спишь с моим мужем? — спросила она со свойственной ей непосредственностью.
— Прошу прощения?
— Я спрашиваю, ты спишь…
— Прошу прощения?
Слова ее прозвучали столь холодно, что королева испугалась. У подножия этой роковой лестницы могла разбиться на куски многолетняя дружба.
Кто-кто, но князь Зайчик наверняка этого не стоил. На кого или на что она сейчас была похожа? На собаку садовника? Эзена в душе обругала себя за свой несдержанный язык.
— Это не мое дело, извини, — сказала она. — Я не имела в виду ничего дурного, обычное бабское любопытство. Можешь не говорить.
Это действительно было не ее дело. Если бы Эзена ей запретила или велела о чем-то сообщать — тогда да. Но она позволяла своим невольницам (особенно благоразумной Хайне, ибо бесстыдной Анессе — куда меньше) подобного рода личные тайны. Мужа же она никогда не просила, чтобы он не пользовался теми или иными принадлежащими ей вещами. Трудно было ревновать к невольнице — то есть именно к вещи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
