Узоров тщательно осмотрел местность вокруг позиции нарушителя, но ничего больше не обнаружил и вернулся к задержанному.
Затем он отослал Антона за саксаулом. Нужно было разжечь костер и «сделать» дым. Летчикам легче будет искать. Узоров твердо знал – их ищут с воздуха. Они не вышли на связь, и это встревожит Артюшина.
Сержант думал о Бегичеве, Такие нужны границе. Опыт приходит с годами, мужество же впитывают с молоком матери. Узоров вспомнил Антона неуклюжим первогодком, не умеющим читать след, бороться с жаждой, быть собранным перед лицом опасности. Но было в этом пареньке спокойное, медлительное упорство, глубоко спрятанная внутренняя сила. И вот первая схватка с врагом. И не с дошлым контрабандистом, а с матерым, специально подготовленным агентом. И в этой схватке родился пограничник Бегичев.
Строгий судья Узоров. Не о каждом он думает с затаенной нежностью.
Есть в Антоне частица самого сержанта. Долгие месяцы ходили они вместе в дозоры и секреты. Узоров отдавал товарищу все, что знал и накопил за пять лет службы. Однажды Бегичев спросил, почему он не демобилизуется, не уходит с заставы.
И строгий судья Узоров спросил самого себя: «Почему?» Тогда он сказал Антону о чувстве долга. И сейчас мог бы повторить то же самое.
На границе служат люди с особо обостренным чувством долга. От неширокой контрольно‑следовой полосы начинается огромная, великая страна, первое в мире государство свободных, счастливых людей. И нет большей чести, чем та, что выпала ему, сержанту Узорову, – охранять мирный труд миллионов дорогих его сердцу людей.
– Пить… – услышал сержант. Неизвестный смотрел на пограничника ненавидящими глазами.
– Пить, – потребовал еще раз задержанный и шевельнул головой.
– Придется потерпеть, – жестко сказал Узоров.
Снятые с пояса фляжки рядком лежали на песке укостра.
– Вы не имеете права, – процедил задержанный, – это не гуманно – не дать напиться раненому…
– Не торопитесь умереть, – все так же жестко отрезал сержант, – вы нам нужны живым…
Он сказал это в надежде получить подтверждение своей уверенности в том, что вода отравлена.
Неизвестный долго молчал, прикрыв веками красные от напряжения белки глаз. Казалось, снова потерял сознание. Внезапно он открыл глаза, внимательно и даже с любопытством посмотрел на сержанта. Тихо, с горечью произнес:
– На той стороне о таких, как вы, думают иначе. Теперь я знаю – они ошибаются…
Их обнаружили с воздуха на исходе дня. Бегичев и нарушитель границы лежали без сознания.
Узоров сидел у костра, по‑восточному скрестив ноги, не в силах пошевельнуться. Перед ним лежали три фляжки с водой и под каждой – листок бумаги с единственным словом – «отравлено». Чуть в стороне лежала плоская металлическая коробка.
СОПЕЛЬНЯК Борис
Последний бросок
Опять эта ноющая боль под лопаткой. Потом она поднимется выше, станет нестерпимо острой. И не вздохнуть. Так было и в прошлый раз. Последнее, что запомнилось, – не вздохнуть… Надо спешить. Осторожно опустил ноги. Нащупал шлепанцы. Накинул пиджак. Нацепил фуражку.
«Ничего, ничего, – думал он. – Телефон в парадном. Спущусь, вызову «неотложку» – и наверх. Нет, не выйдет наверх: третий час ночи, лифт не работает. Ну и что, невелик барин, подожду машину внизу. А Тролль посторожит».
Кликнул собаку и вышел на лестницу. Не так уж высоко – пятый этаж, но ведь это сто ступенек! Осторожно, очень осторожно он начал спускаться. А рядом так же медленно шагала шотландская овчарка. И кто знает, кому было труднее. Ведь Тролль давным‑давно ослеп. В молодости, правда, кое‑что видел – человека или дерево мог различить, но попасть в дверь или прыгнуть через забор не удавалось. И все‑таки Андрей Григорьевич с собакой не расстался. Пятнадцать лет работали в уголовном розыске майор Русаков и сыскная собака Тролль. Теперь на пенсии. Оба. И никого рядом.
На третьем этаже старик остановился.
«Проклятые шлепанцы, – чертыхнулся он. – Соскальзывают на каждом шагу». Попробовал вздохнуть поглубже, охнул и, царапая стену, сполз на ступеньки. Тролль подставил спину, и хозяин вцепился в его длинную шерсть. Перевел дух и прислонился к теплому боку собаки.
– Вот, брат, дела, – виновато сказал он. – Я сейчас… Я только…
Тролль сипел, дрожал от напряжения, но стоял. Он даже чуточку потянулся и лизнул хозяина в ухо. Тот понимающе улыбнулся:
– Ободряешь? Знаю, знаю, на тебя еще можно положиться. – И погладил его горбоносую морду. Пальцы наткнулись на рубец.
– Что это? – удивился он. – Откуда? – Потом вспомнил и даже повеселел: – Ведь это моя работа! Ты помнишь, Тролль, как мы познакомились? Помнишь? Тогда мы были молодые, сильные и чертовски упрямые.
Андрей Григорьевич прикрыл веки и увидел себя на берегу шумной мелкой речонки. Он приехал на переподготовку в Нальчикскую школу милиции. А до этого всю войну рыскал со своим Джульбарсом по следам фашистских диверсантов… В сорок седьмом недалеко от Ужгорода бандеровцы прошили Джульбарса из автомата. Надо было искать новую собаку и обучать ее всем премудростям трудного и опасного ремесла.
Почти месяц жил Русаков в школе, но собаку так и не подобрал. И не в привередливости дело. Просто он искал овчарку по своему характеру. Собаки ведь тоже разные бывают – и холерики, и сангвиники, и флегматики. Чаще всего это не только от природы, но и от хозяина. Если он тюха, гуляет и на ходу спит, значит, и собака несобранная, обвислая, не ходит, а волочит себя по земле. Если же хозяин быстрый, энергичный, то и собака навостренная, собранная; слово – и она летит выполнять приказание.
Тролль был единственной шотландской овчаркой в школе. Как он сюда попал, никто не имел представления; да и начальство это не интересовало – ведь все курсанты предпочитали восточно‑европейских, или, как их называют, немецких овчарок.
В дрессировке, а тем более передрессировке собак редко обходится без поединка. Если она хоть раз безнаказанно укусила проводника, то все время будет его рвать. Но если человек победит, пес запомнит это навсегда и смирится.
Русаков решил победить свирепого Тролля. Надел пару ватников, обмотал шарфом шею и пошел с ним на занятия. Поначалу все шло нормально: бегает по берегу, приносит брошенные предметы, ползает, прыгает. Потом отказался сесть. Русаков скомандовал раз, другой! Тролль взъерошил загривок, заворчал. И тут Русаков прозевал момент: по всем признакам перед броском Тролль должен был дернуть правым ухом – такая уж у него была привычка, а тут резко хлестнул себя хвостом и прыгнул на грудь. Устоять Русаков не смог. Но, падая, ударил ногой в живот. Врезал, как говорится, от души, но Тролль даже не взвизгнул.
