привычке сядет к столу у окна, выходящего в сад, передохнуть с дороги, остудить разогретую от ходьбы культю. Самые приятные это были минуты.
Он так и сделал: поставил чемоданчик на лавку, повесил на гвоздь картуз и присел на старую, сделанную еще отцовскими руками табуретку, блаженно вытянув протез. Прося умостилась напротив, еще раз оглядела его в упор быстрым взглядом и, не в силах удержать свою радость, озорно хохотнула.
– Ты что?
– Смешной ты стриженый.
– А-а… – Тимофей провел по трехнедельному «ежику» ладошкой и улыбнулся. – Ничего, к сентябрю отрастут, а пока что в картузе похожу.
– Кажись, полысел?
– Есть немного.
– Оно и лучше.
– Это почему?
– Солидней.
Он рассмеялся – весело, легко, как не смеялся уже много лет. Даже удивился сам себе: значит, еще не усохло в нем человеческое веселье и беззаботность.
– А ты ничего выглядишь, – посерьезнела Прося. – Разве что постарел чуток. Я тут измаялась от думок разных. Вона Захар возвернулся – кожа да кости. А был мужичиной!
– Вернулся? – переспросил Тимофей, машинально оглядываясь и отыскивая Максима. Теперь ему стала понятна его настороженность. Положение у хлопца не из легких.
– Ты Максима?.. – догадалась Прося, перехватив его взгляд. – Во дворе он, мешать не хочет. Чуткий хлопец, прямо на удивление. – Она вздохнула и потупилась. – Жалко мне его, Тима, за родного стал. А тут Захар, чтоб ему пусто, в Гомеле обосновался, забрать к себе хочет. Прямо не знаю…
– А Максим как?
– Ко мне привык, да тебя, видно, опасается. Дите же тут ни при чем. А, Тим? – спросила она вкрадчиво.
– Да-да, конечно, – поспешил успокоить ее Тимофей. – Пусть сам решает, скажи ему. И я поговорю.
– А Захар же покаянным пришел, дескать, виноватый, простите-извините. Прикидывается, паскудник, думается мне.
– Пусть его, – покривился Тимофей от неприятных воспоминаний. – Не хочу я о нем…
– А и то! – спохватилась Прося. – Во баба-дура завела патефон. Поговорим еще, потом. На стол готовить надо, гляди – и гости заявятся. Ты передохни да переодевайся в чистое. В шкафу там, в светелке.
– Какие гости?
– Ну-у, Яков-председатель, Елена Павловна – она теперь заведующей в школе, может, еще кто. К вечеру все прознают. Яков уж точно прибежит. Я так думаю: надо бы пригласить, чтоб им ловчее было. Максим сбегает. А Ксюша в воскресенье приедет. У Максима завтра экзамен, свидится с Артемом – в одном классе они – передаст. Познакомишься с мужиком ее, с Демидом… я писала тебе. Пьянчуга он, видать, не будет у них жизни. Ну, так посылать Максима?
– Пошли, – кивнул Тимофей и уточнил: – К Якову и Елене Павловне, больше ни к кому не надо. Не хочу шума.
Он видел, что жена обеспокоена будущим отношением сельчан к нему, вернувшемуся из заключения, но умалчивала, боясь огорчить своими сомнениями, и был благодарен за ее тактичность. Сам он старался не думать об этом, однако такие мысли не однажды приходили к нему, будоража воображение неприятными картинами. Все-таки он отбывал наказание, злых языков тут не избежать. В добром отношении Якова Илина Тимофей не сомневался, а вот другие…
Прося отослала Максима и принялась хлопотать у печи, обсказывая все метелицкие перемены, которых накопилось превеликое множество: одни умерли, другие переехали на новое место, третьи повырастали и поженились, – а Тимофей, заметив в зеркале отросшую за дорогу рыжую щетину (от ежедневного бритья он давно отвык), правил на оселке отцовскую бритву, с тихим удовольствием поглядывая на жену. Все такая же несуетливая, степенная, но проворная в работе, она, казалось, нисколько не постарела, разве что слегка ссутулилась, округлилась и обвисла в теле, да узелок волос на затылке уменьшился до кулака. Ее чуть напевный говор, полновесная фигура, плавные, точно рассчитанные движения создавали атмосферу домовитости, уюта, укрепляли чувство уверенности в себе и незыблемости заведенного от века размеренного уклада жизни. Он понимал, что незыблемость эта кажущаяся, ненадежная, в любую минуту по воле случая или по неразумности людской все может рухнуть, перевернуться кверху дном, как уже случалось, но хотелось верить в лучшее, продлить состояние душевной уравновешенности и покоя.
Брился он долго, наслаждаясь приятным скольжением хорошо наведенной бритвы и радуясь от одной только мысли, что никуда не надо торопиться, что теперь он сам себе хозяин. Сейчас бы еще в баньку сходить, похлестать себя березовым веником, понежиться, поразмякнуть на полке. Кажется, большего удовольствия и не придумаешь.
– Банька наша не захирела? – спросил Тимофей.
– В полной исправности. Я вот управляюсь тут и истоплю. – Прося сверкнула глазами, весело заулыбалась. – Потру тебе спинку, попарю. Давно мылся?
– Да сегодня вряд ли удастся – засидимся дотемна.
– А хоть бы и до ночи. В бане теперь электричество, Максим провел, так что можно в любое время.
– Сам и провел?
– Ага, сам все. Таки смышленый хлопец! Истоплю баньку, у меня там все заготовлено – и дрова, и водица.
Тимофей поднял голову, любуясь свисающим с потолка стеклянным кругляшом, и почувствовал непреодолимое желание включить свет – какой он в старой отцовской хате, прокопченной за долгие годы гарью керосиновой лампы? Прося будто прочитала его мысли – щелкнула выключателем.
– Каково, а? – спросила горделиво. – И на керосин не надо тратиться.
– Не дождался батя, – погрустнел Тимофей. – А как он радовался первым столбам перед войной! Помнишь, белые столбы вдоль улицы? Свеженькие, пахнущие сосной…
– Помню, кто ж не помнит.
– К зиме сорокового собирались провести.
– Много чего собирались.
– Да, много… Как он умер? – спросил неожиданно для Проси и для себя самого.
– В ночь, я спала уже. Ксюша расскажет… Ты побрился, давай солью, – перевела она разговор на другое, не желая его омрачать воспоминаниями. – Ага, вон и Максим идет…
Тимофей ополоснулся над треногой и переоделся в выходное, с удовольствием отметив, что костюм и рубашка тщательно отутюжены. Значит, ждала Прося, готовилась к встрече, верила в его освобождение, хотя он не писал ей и сам не был уверен, что раньше срока вырвется на волю, потому что амнистия касалась в первую очередь и в основном уголовников. В ожидании гостей посидел еще немного у стола, поглядывая то на снующую по трехстену жену, то в окно, на отцветающий сад, и, ощущая безудержную потребность двигаться, вышел во двор. Пес тут же оскалился, натянул цепь, залился гулким лаем.
– Дружок, на место! – прикрикнул Максим и посоветовал: – Вы дайте ему чего-нибудь, он умный, быстро привыкнет.
– Верно, а то и по двору не пройдешь.
– Я принесу.
Он принес миску пахучих мослов, и они вместе принялись задабривать собаку. Дружок присмирел, взял у Тимофея, но близко к себе не подпускал: разгрызая кость, настороженно косил темным глазом и предостерегающе
