заключила она. – За день перед этим бойким был, шустрил по хате, грозился… Что ему там такое сказать могли?
– Да ничего, видно. Дело не в них, а в нем самом.
– Думаешь, разуверился?
– Кто его знает, может, и так. Но скорее наоборот.
Тимофей помолчал, раздумывая, как бы проще объяснить сестре свои предположения. Он и для себя не мог четко сформулировать всего того, что ворочалось в голове. Может быть, отец понял, что дело не в каком-то одном следователе, – тут не ошибка, а нечто иное, не зависящее от воли отдельных людей, – и еще понял он временность зла, и пока это время не истечет, зло не пересилишь, только шею свернешь да навредишь делу. Нет, не мог разувериться отец, не такой он человек, скорее всего, сомневался и тянул до последнего, пока окончательно не уверовал в лучший исход. С этой верой и умер спокойно. Что бы там ни говорили, а люди мудреют, лишь когда судьба покрутит-поломает их добренько. Или же под старость. Отец был склонен мудрствовать и раньше, но Тимофей до поры до времени скептически относился к его рассуждениям. Не до того было, время требовало действий, а не рассуждений. Теперь же он стал замечать за собой отцовскую склонность. Значит, в него, в батьку пошел.
– Что – наоборот? – напомнила Ксюша, прервав затянувшуюся паузу.
– Понял, что всему есть конец, все преходяще.
– Преходяще? – оживилась она. – Да-да, он говорил что-то из Библии, да я подумала, бредит. А Левенков, знаешь, сказал как: устал жить.
– Устал жить? – переспросил Тимофей с интересом.
– Ну да, устал жить.
– Хм, любопытно…
Посидели еще немного, послушали тополиный шепот, пересвист полевых пичуг, и Тимофей, привычно потерев через штанину свою культю, поднялся с лавочки.
– Ну вот и проведали батьков.
Ксюша подобрала с могилы уже прибитую дождем яичную скорлупу, оставшуюся от Радуницы, и они неторопливо зашагали к деревне.
9
В городе Захар обжился скоро. Получив документы и прописавшись, устроился на товарную базу грузчиком. Сенька Шульга не соврал, когда говорил, что «тяни-толкай» всегда требуются: взяли без лишних слов и оглядок на прошлое. В бригаде грузчиков подобрались свойские, покладистые ребята, никто в передовики не лез, на пупок особо не брал, но и на других не катался. Это Захару подходило, особенно теперь, когда он хотел быть незаметным. Незаметному легче прожить – это он усвоил твердо.
Все так и складывалось: подходящая работа (все же не от гудка до гудка, как на заводе), в ста метрах от нее – пивная бочка, в десяти минутах ходьбы – квартирка с отдельным входом, почти как своя. Захар уже прикидывал откупить со временем у одинокой хозяйки-старухи половину дома. А не откупить, так «унаследовать». Бабка немощная, того и глади отойдет через годик-другой. Кому дом, государству? На кой ему эта развалюха! Потом (Капитолина прознала), есть закон, по которому сдаваемое жилье переходит в собственность нанимателя после выплаты его стоимости. Годика за два как раз квартирных и набежит, лишь бы к этому времени старуха их не выгнала. Ну, да Капитолина нашла к хозяйке ключик, и живут они теперь чуть ли не по-родственному.
На работе Захар ни с кем близкой дружбы не заводил, но и не сторонился своих бригадников, на вопросы же любопытных по поводу отсидки в лагере отмалчивался. Подступились раз, подступились другой и оставили в покое, так и не узнав истинной причины его осуждения. Разузнавать же специально ни у кого особой нужды не было: мало ли кто и за что сидел.
Больше других проявлял внимание к Захару Сенька Шульга. Еще с первого дня принялся обхаживать его, заговаривая о том о сем, приглашая на пиво, на чарку, однажды напросился в гости, познакомился с Капитолиной и понравился ей своей веселостью и деловой хваткой. Связи у него были самые обширные: от барыжников до заведующих баз и директоров ресторанов. Захар сразу понял: неспроста Сенька увивается вокруг него. И не ошибся. Как-то в обед, уже в разгар лета, распив бутылку вина в укромном уголке среди контейнеров, он завязал с ним откровенный разговор.
– Твоя баба просила достать швейную машинку, – начал Сенька издалека.
– Ну.
– Договорился с одним. Гроши на бочку – и бери.
– Много?
– Да зарплаты полторы твоих.
Захар присвистнул и покачал головой.
– Нету сейчас. Вот хату продаст, тогда, может… Да и на кой сдалась ей эта машинка! Тут одеться не во что…
Сенька поглядел на него с прищуром, прищелкнул языком и протянул явно намеренно:
– Мда-а, хреновские у тебя дела. А ведь можно подзаработать.
– Где? – спросил Захар с любопытством, уже догадываясь, о чем пойдет речь.
– Хорошо можно подзаработать. И на машинку, и на другое. – Он постучал по контейнеру костяшками пальцев и, пнув ногой пустую бутылку из-под дешевого вина, усмехнулся. – На добре сидим, а пьем дерьмо какое-то. А, как думаешь?
Захар давно понял, что Сенька за жук, и такое предложение не было для него неожиданностью. Действительно, все хорошенько взвесив и рассчитав, можно было «колупнуть» один из контейнеров, который побогаче. Не здесь, конечно, не на базе – это для дураков. А вот на перегоне, зная заранее и маршрут, и платформу, и содержимое контейнера, да еще погрузив его поудобнее… Дело верное. На секунду в нем проснулся былой азарт, но тут же угас, уступив место здравому рассудку и осторожности.
– Думаю, Семен, что зарабатывать надо честно, – ответил он с улыбкой.
– Шутни-ик. Или завязал?
– Нет, насиделся.
– Да верняк же! – оживился Шульга. – Дело клевое, все так обставим, что и комар носа не подточит. Ты что же, всерьез собираешься мантулить за эти паршивые рубли? Не поверю…
– Будет, Сеня, – оборвал его Захар. – Давай так: ты не говорил, я не слышал. Обознался ты, хлопец, за другого меня принял. Ну да ничего, бывает.
Шульга растерянно заморгал, искривил губы в подобие улыбки и, будто поняв, в чем дело, вытаращил глаза.
– Выходит, ты за политику?..
– Сейчас все – политика, – ответил Захар туманно, ухватившись за Сенькино предположение.
Только сейчас ему пришло в голову (Шульга натолкнул на такую мысль) выдать себя за политического. Почему бы и нет? Пусть думают, что за убеждения пострадал. Вот именно: пострадал. Теперь люди во что угодно поверят. Недавно были враги, сейчас – пострадавшие. Отлично! Захару лучшего не придумать. Он хорошо знал, что пущенный однажды слух со временем обрастет подробностями, станет достоянием всех (а раз все говорят, то так оно и есть) и укоренится накрепко. Самому же ему в этом деле никакого участия принимать не надо,
