кроме как не опровергать слухов. Все остальное сделают людские языки.
– Не темнишь? – допытывался Шульга. – Давай без булды. Мне скажешь – что в могилу… Гадом быть!
– А ты что, поп или следователь? – спросил Захар с вызовом.
– Да я так, не в обиду. По мне хоть что… Просто показалось, будто…
– Крестись, Сенечка! Если кажется – крестись.
На этом их «откровенный» разговор закончился, Сенька больше не приставал. Но вскоре Захар стал замечать, что грузчики поглядывают на него с любопытством и – осторожно.
Подходяще!
С Капитолиной у Захара все ладилось как нельзя лучше. Она была довольна новой жизнью в городе, тут ее никто не знал и не мог ни попрекнуть батькой-старостой, ни обозвать самогонщицей. Уже одно это успокоило ее, придало степенности. На глазах посвежела баба, повеселела и приосанилась: как-никак теперь она законная жена, а не разбитная вдовушка. Сыновья ее наведывались редко, Захару не надоедали, а с началом каникул и вовсе уехали в Метелицу под присмотр теток. Похоже, Капитолина и не собиралась продавать свою хату – оставила младшей сестре, рябой Катюхе, так и застрявшей в вековухах.
Но хата – хатой, не стоила она думок Захаровых, а вот с Максимом все вышло сложней, нежели казалось поначалу. Давно закончились экзамены, лето в самом разгаре, но он так и жил у Лапицких. Капитолина изредка наведывалась в Метелицу, привозила деревенские новости, и в первую очередь конечно же о Тимофеевой семье, несколько раз видела Максима, но тот ничего о переезде в Гомель не говорил. Захар понимал, что ему самому надо еще раз повидаться с сыном, на Капитолину в этом деле рассчитывать не приходится – ей ли заботиться о чужом ребенке. Однако теперь, когда вернулся Тимофей, пути в деревню Захару были заказаны. Одна только мысль о встрече с хромым учителем: что скажет, как глянет, может, плюнет в лицо, и тогда сам бог не знает, чем это кончится, – наполняла его неосознанным, животным страхом, для которого основательных причин, в общем-то, и не было. Ну встретятся, ну обзовет его учитель последними словами – на то и вражда. В конце концов Захар ему подставил ножку, защищаясь. Разве что немного переборщил с письмом в органы. Так поди знай, что все это обернется двадцатью пятью годами. Ведь попугать хотел, не больше.
«А может, и есть за что? – думалось не однажды Захару и не верилось. – Нет, вряд ли, чего ж брехать самому себе. Тут они перегнули палку. Вот-вот, они перегнули, а все шишки на меня. Ну да нечего было рыпаться, он первым начал». Захар не был уверен в том, что Тимофей всерьез затеял бы канитель с проверкой его «партизанской» жизни в оккупации, но хотя бы и так – невелика беда, доказательств ни у кого не было и нет. Ищи волка в лесу. Не был он уверен и во враждебном отношении учителя к себе тогда, в сорок пятом, однако гнал эту неуверенность, убеждая себя в обратном. Так было спокойнее, потому что одно дело – донести на безобидного человека и совсем другое – на личного врага.
И все же как ни боялся он встречи, избежать ее не смог. Встретились они случайно, когда у Захара притупилось чувство осторожности и он уже без опаски появлялся на вокзале, на привокзальной площади, у билетных касс по соседству с багажным отделением, куда частенько наведывался по делам.
Однажды утром перед работой он заглянул на вокзал купить папирос и у самого киоска нос к носу столкнулся с Тимофеем, который, видно по всему, только сойдя с пригородного поезда, остановился выпить стакан газировки. Захар вздрогнул от неожиданности и застыл как вкопанный, с протянутой рукой, сжимающей в волосатых пальцах рублевку. Первой мыслью было отвернуться, нырнуть в толпу, но Тимофей поглядел на него и, похоже, не распознал с первого взгляда. Тут бы и уйти, однако вместо этого у Захара вырвалось:
– Здорово…
Еще произнося приветствие, он спохватился: зачем, кто за язык тянет! Но было поздно. Брови учителя дрогнули, и Захар понял, что узнан. Он неловко переступил с ноги на ногу, ожидая ответа и лихорадочно соображая, как поступить: уйти, когда Тимофей обругает его, или станет обвинять, или еще что сделает? ответить, попробовать оправдаться? покорно слушать и молчать? Скорее всего последнее – стерпеть.
Но учитель повел себя непонятно. Не произнося ни слова, он с прищуром окинул Захара с ног до головы, презрительно усмехнулся и, не обращая внимания на протянутый ему стакан газировки, не торопясь, медленно, как-то вразвалочку повернулся спиной и шагнул от киоска, припадая на культю.
Захар растерялся. Что же получается: два месяца прятался от Тимофея, боялся лишний раз появиться на вокзале, не говоря уже о том, чтобы съездить в Метелицу повидать сына, и все это, выходит, напрасно, никому не нужно, он сам для себя придумал эти страхи? Выходит, учитель и не собирается мстить ему? Даже слова не сказал… А Захар был готов ко всему и все бы стерпел. Но теперь, когда он настроился на самое худшее, заранее смирился с ним, безразличие Тимофея к нему оказалось неожиданным и вызывающим. Оно возмутило его, толкнуло вслед за учителем.
– Антипович, погодь! – крикнул Захар, еще не вполне справившись со своей растерянностью.
Тимофей приостановился, поднял глаза – спокойные, ничего не выражающие, разве что усмешку.
– Ну, что еще? – спросил устало, словно до этого между ними состоялся долгий трудный разговор.
– Я вот что… Ты пойми…
– Понял, – оборвал его учитель.
– Да что ты понял: я – гад, потому и виноват во всем? А моей вины, может, на мизинец.
– Мне твои оправдания не нужны.
– Мне нужны!
– Вот и оправдывайся перед своей совестью, – отрубил Тимофей и повернулся – уходить.
– Постой, Антипович, – рванулся к нему Захар, пытаясь загородить дорогу. Сейчас он хотел, напрашивался на обвинения точно так же, как боялся, избегал их еще пять минут назад. В какие-то мгновения это стало чем-то важным, необходимым, превратилось в потребность.
– Постой, давай поговорим.
– Не о чем.
Учитель стал неузнаваем: спокойный, уверенный в себе и жесткий. Таким его Захар не помнил ни до войны, ни после. Изменился учитель за эти восемь лет? Или сам он, Захар, изменился? Или оба они изменились, только в противоположные стороны? Трудно понять.
– Я о сыне, Антипович. О сыне, – заторопился он, удерживая Тимофея. – Не по-людски как-то. Что ж он – безродный какой, бездомный или сирота круглый? Пускай переезжает, что он тебе.
– Я не держу, – выдавливал по слову учитель, как милостыню дарил.
– Так чего ж он?
