ему, конечно, не докладывали. Как бы там ни было, но лучше всего не сторониться учителя и не разыгрывать из себя официальное лицо. Да и жалко все-таки, намытарился.
Лапицкий присел на указанный ему стул (приглашать в кресло за журнальный столик и садиться рядом было бы уж слишком), снял фуражку, открыв начинающие отрастать, с проседью, волосы, и вздохнул с облегчением.
– Поседели, – заметил невольно Чесноков.
– Есть немного. – Учитель машинально потрогал волосы. – Был я у вас недели две назад. Сказали – в отпуске, придете сегодня. Вот я и не откладывая… Может, не ко времени?
– Ничего, ничего, работы всегда под завязку, так что и не поймешь, когда ко времени, когда нет. Ну, рассказывайте, как вы, что, когда вернулись?
– В начале июня, уже после амнистии.
– Но ведь, насколько я знаю, амнистия распространялась только на уголовников.
– Верно, на уголовников. Я по пересмотру дела освобожден. Трижды посылал, и вот наконец вняли, как говорится, моим молитвам.
– Значит, вас оправдали?
– Конечно.
– Да-а, – протянул Чесноков, успокоясь: если оправдан, тогда другое дело. – И как это вас угораздило?
– Землячок помог, вот и угораздило.
– Донесли?
– О чем донесли? – насторожился учитель, вопросительно вскинув брови.
– То есть… нет? – смутился на мгновение Чесноков, поняв, что допустил бестактность. – В обиходе так принято… Я хотел сказать: оклеветали. Знаете, когда услышал – не поверил. Просто невероятно. Вот ведь, подумать только… Вы знаете, конечно, из газет о переменах. Невероятно! Невероятно! Вот уж истинно: хочешь понять человека – гляди ему в глаза, а не на модель обуви.
– Да-да, конечно. Только дело в том, возле кого поскрипывает эта обувь.
Чесноков насторожился, невольно глянул на дверь – плотно ли прикрыта. Что-то не туда заворачивает учитель, за такие разговорчики можно и кувырком из кресла… Ишь, нахватался!
– Позвольте, Тимофей Антипович! – произнес он сухо, почти официально. – Ваши рассуждения, знаете ли, умозрительны.
– Хорошо, хорошо, оставим. Время покажет. Даст бог, может, скоро и перестанем бояться.
Чесноков видел, что Лапицкий понял его опасения правильно: опасения за собственное благополучие. Боится же тот, у кого совесть нечиста. Лучше всего было прекратить этот скользкий разговор, но и оставлять учителя при таком мнении не годится. И потом, он, Чесноков, лицо официальное, значит, и вести себя должен соответственно.
– Не понимаю, кто и чего боится? – заговорил он поучительно. – Честным людям бояться нечего. Конечно, без ошибок трудно обойтись, и я могу понять ваше состояние после всего, что вы перенесли, пережили. Однако, дорогой мой, нельзя личные ощущения возводить в нечто общее. Все эти страхи надуманны, поверьте мне.
– Надуманны?
– Конечно же! Чего нам бояться, в самом деле.
Учитель иронически улыбнулся, покачал головой и вдруг спросил:
– А знаете, что самое страшное?
– Ну-ну.
– То, что мы боимся даже признаться вслух о самом существовании этой боязни. Удобнее всего провозгласить: не существует. Иначе, если признать что-то, нужно давать объяснение причинам его существования.
– Ну-у, батенька, в какие материи вас потянуло. Сейчас вспомним философию, а там и до эклектизма недалеко.
Чесноков заставил себя рассмеяться, свести все к шутке, хотя ему было вовсе не до смеха. Глупая откровенность, прямолинейность и независимый до дерзости тон учителя начинали раздражать. Лапицкий держался по старинке, как директор школы с рядовым инспектором, не соблюдая никакой дистанции. Не хватало еще по плечу похлопать. Забывается учитель, ситуация в корне изменилась: он, Чесноков, второе лицо в облоно, а кто такой Лапицкий? Нуль, никто, сомнительная личность, помилованный. Какой там к черту оправданный! Это ему только хочется верить, что оправдан. Что ж, пусть верит. Верить никто не запрещал.
Надо было одернуть учителя, указать место, но грубить не хотелось, особенно теперь, когда сложилась такая обстановка, что и не поймешь, как все обернется. Авось пригодится еще Лапицкий.
Выручил телефонный звонок. Иван Семенович, второй заместитель заведующего, коллега и приятель, собирался зайти расспросить об отдыхе, повидаться после отпуска.
– Чуть попозже, Семенович, – сказал Чесноков, перекинувшись с ним двумя-тремя фразами, и положил трубку. – Ну, так по какому делу, Тимофей Антипович? – И глянул прямо в глаза, дескать, пришел просить – проси, по старой памяти, может, в чем и помогу.
Не ожидая такого резкого поворота в разговоре, учитель смутился (то-то, милок!), нервно поерзал на стуле.
– Я, собственно, по поводу работы. Но прежде хотел узнать о детях.
– О каких детях?
– О детдомовских, что в оккупации…
– А-а, ну как же, как же! – перебил его Чесноков, ясно вспомнив трагический случай с девятью мальчиками, и насторожился, приняв озабоченный вид. – Они ведь у вас, в Метелице. Что-нибудь случилось?
– Да нет, все по-старому. Я думал, может, у вас что новое.
«Что еще новое? О чем он? Ах да, о болезни».
– Врачи ничего не обнаружили, я занимался этим вопросом. Лично занимался. Вероятно, вы ошиблись, Тимофей Антипович, в своих предположениях. Да и время показывает, что ошиблись.
– Дай-то бог, если так. А что с Поливановым? О нем в Метелице ничего не знают.
– Все хорошо, учится, здоров. Здесь он, в городе. Так что можете быть спокойны, уж кого-кого, а детей мы без внимания не оставим.
Чесноков произнес это с таким видом, словно вчера еще видел Поливанова. Собственно, какая разница – вчера, позавчера, год назад. Сам учитель говорит, что все по-старому с метелицкими, а Поливанов… Когда же это приходила к нему генеральша, года три назад? Точно, в пятидесятом. Тогда с сыном ее было все нормально, значит, и сейчас то же, иначе прибежала бы генеральша, дамочка шустрая. В общем-то благодаря ее настырности он и интересовался судьбой детей в сорок шестом – сорок восьмом годах, а потом как-то выпустил из виду. В конце концов, не опекун, на его плечах целая область, всего не упомнишь. Тем более что с детьми все нормально.
Нет-нет, совесть Чеснокова тут может быть спокойна.
– Ну и что с работой? – напомнил он Лапицкому.
– В районе отказали в восстановлении.
– Вы имеете в виду место заведующего школой?
– Да.
– А какое в настоящее время положение в школе? Поподробнее, не был давно – запамятовал.
– Школа, как и до войны, начальная, классы сдвоены. Одна учительница уходит, переезжает в Гомель – замуж вышла. Другая, Маркович Елена Павловна (может, помните, начинала у меня в сорок пятом), сейчас заведующей. Но она отказывается, хочет учителем. – Он замялся, помолчал немного и продолжал как бы извиняясь: – Вы правильно поймите, дело вовсе не в должности. Люди всю жизнь меня заведующим знают…
– Ясно, ясно, конечно же не в рублях дело, – успокоил его Чесноков и вскользь, будто между прочим спросил, наверняка зная ответ: – В партии восстановлены?
Учитель насупился,
