Мэри, не трогаясь с места, оглянулась. Шедшие позади остановились тоже, во все глаза глядя на опозоренную женщину, которая почему-то не спешит поскорей спрятаться от людей. В этот момент из зала суда, продолжая говорить со своим адвокатом, вышел Элджин. Рядом с ним шел какой-то человек с перепачканными чернилами пальцами и треснувшими стеклами очков, видимо, кто-то из газетчиков. Увидев Мэри, Элджин резко остановился. Она смотрела прямо на него и не собиралась отводить глаза. Пусть он посмотрит на нее в последний раз. Она стояла и думала о том, как же много зла причинил ей этот человек, и о том, что она тоже больше не увидит его. Не увидит никогда и нигде, и особенно в постели, где он мог причинить ей худшее из зол. И с этой мыслью Мэри улыбнулась.
Элджин сделал движение к ней. Наверное, оно было автоматической реакцией на ее улыбку, будто последние два года растаяли без следа и он отвечает на любовный взгляд, который столько раз видел на лице жены. Но прежде чем он успел сделать шаг, адвокат удержал его. Мэри продолжала смотреть на Элджина, и тогда он наконец понял, сколько в этом взгляде торжества над его поверженным превосходством. Он пытался как можно сильнее унизить ее, но вот худшее уже позади, а она стоит здесь, и дождь тихо покрывает мелкими каплями ее лицо. Когда Элджин понял, что она не погасит своей улыбки, он отвернулся.
Сердце Мэри было разбито, но внутри ее звучал голос, и он подсказывал, что ей все же удалось одержать победу и она может наслаждаться ею. Элджин ранил ее до глубины души, отняв детей. Он выиграл эту битву, но еще ничего не кончено. Она будет осаждать его требованиями вернуть их ей. Элджин пытался нанести ей смертельную рану, но, хоть он в этом почти преуспел, ему не удалось отнять того единственного, что было ей дорого почти так же, как ее дети, — власти над собственным телом. Он не отнял у нее ни сердца, которое она вольна вручить теперь Роберту, ни состояния, которым она, как бы Элджин ни старался, все равно будет владеть.
Афины, первый год войны со Спартой
Когда родился наш сын, Перикл настоял на проведении традиционной церемонии и праздновании этого события. Стоя на Агоре, перед группой самых влиятельных людей Афин, Перикл взял дитя на руки, чтобы все видели — он признает его своим сыном. Для отца незаконнорожденного ребенка это был неслыханный жест. Мальчик был очарователен, с большими ореховыми глазками, копной курчавых волос и удлиненным черепом, точным подобием Периклова, делавшим несомненным его отцовство. Малыш был больше похож на Перикла, чем два его взрослых сына, поэтому отец с первой же минуты непроизвольно полюбил новорожденного. В ходе церемонии он, к моему удивлению, объявил, что хотел бы назвать сына своим именем.
— Его будут звать Перикл. Он сын афинского стратега и внук Ксантиппа, героя битвы с персами у мыса Микале.
То, что он дал мальчику свое имя, в глазах жителей Афин значило больше, чем простое признание отцовства: это означало, что и им следует принять мальчика.
У нас не было времени отпраздновать мое оправдание в суде. Вскоре после этого события спартанцы стали выражать неудовольствие по поводу союза, заключенного Периклом с Керкирой, островом к востоку[69] от Греции, носящим имя прекраснейшей из морских нимф. Керкира была колонией Коринфа, давнего союзника Спарты, и спартанцы, сочтя этот союз недопустимым, направили в Афины делегацию с требованием покинуть остров. Когда же Перикл не отступил, Спарта организовала военное вторжение, тем самым положив конец заключенному на тридцать лет перемирию задолго до наступления срока его окончания.
В день рождения нашего сына в Афины пришла весть о первых погибших в войне, и их тела были торжественно внесены в город. Вместо того чтобы радоваться, что наш сын не погиб ни от одной из опасных болезней младенческого возраста, мы с Периклом отдавали все дни работе над речью по случаю похорон жертв войны. Этой речи предстояло и увековечить память о павших, и поддержать силы граждан Афин перед предстоящим тяжелым и долгим испытанием. Ни Афины, ни Спарта, полагая себя как в военном отношении, так и по образу жизни первейшими, не намерены были отступать.
Кроме того, произнесение траурной речи требовалось по закону. Обсуждался только один вопрос — кому должно быть поручено ее произнести, но в этот раз Перикл был назначен единогласно. Прежде подобные выступления всегда служили лишь поводом для восхваления заслуг погибших, Перикл же задумал построить речь по-другому: в ней не будет восхвалений прошлых военных достижений афинян, как не будет и славословий в адрес нынешних жертв.
— Их слава не зависит от моего красноречия, — объяснил он мне. — Вместо обычных элоквенций я хочу в своей речи подчеркнуть главные достоинства граждан Афин, первым из которых является скромность. Я не поддамся искушению и не стану воздавать чрезмерные хвалы павшим, хоть, конечно, это не значит, что погибшим героям придется уйти непомянутыми.
— В таком случае нужно разработать план, — сказала я. — Что именно ты хочешь изложить в своей речи помимо восхваления погибших?
Выслушав меня, он ушел к себе и долго — несколько часов — не показывался, раздумывая над моими словами. Наконец он вышел.
— Я хочу, чтобы афиняне взглянули на город, который мы построили, и поняли, за что погибли эти герои.
Приняв решение, он легко изложил его суть в словах, потом прочел мне составленную речь вслух, а я сделала несколько замечаний. Когда был отработан окончательный вариант, Перикл, довольный, снова прочел его. Я пожала плечами.
— Тебе не нравится, Аспасия? — спросил он удивленно.
— Почему? Нравится.
По-моему, ему показалось, что я поддразниваю его.
— Ты, может быть, считаешь, что это еще одна, во всем подобная другим, речь, насыщенная бесконечными похвалами в адрес Афин? Именно такой она кажется тебе, уроженке другого города?
— Я прожила в Афинах достаточно долго, чтоб считать их родными, Перикл. Нет, я не нахожу в твоей речи преувеличенных похвал этому городу. Но я думаю вот над чем — будут ли присутствовать на церемонии вдовы и матери павших? Разве тебе не хочется обратиться к ним с особенными словами? Последние слова твоей речи обращены к мужчинам, ты призываешь их продолжать славный путь героев. Но что ты можешь сказать женщинам?
— Женщинам? — Перикл расхаживал по комнате, отгоняя от себя муху. — А почему мне следует обратиться к женщинам?
— Если бы мне довелось потерять на войне мужа или сына, я бы хотела услышать слова утешения и ободрения. Разве мы, матери, не заслуживаем добрых слов?
