В помещении суда угрюмые пожилые присяжные — двадцать один человек, — по возрасту годящиеся ей в деды, уже занимали свои места. Седые парики украшали их, без сомнения, лысые головы, глаза с костлявых лиц уныло смотрели перед собой, и она безуспешно попыталась встретить взгляд хоть одного из присяжных. Мэри старалась ни в коем случае не улыбнуться, чтобы не быть ославленной вертихвосткой, которая не может не заигрывать с мужчинами.
Когда в зале появился Элджин, у нее перехватило дыхание. Он выглядел много, много старше своих лет. На лицо его была надета новая гигиеническая маска, возможно, потому, что предыдущие оказались малы для разросшейся раны. Когда-то подтянутый, теперь он казался оплывшим, а прежняя прямая осанка сменилась заметной сутулостью. Едва ли не сочувствие проснулось в ее душе.
«Нет, — напомнила себе Мэри, — перед тобой тот, кто пытается погубить тебя, и в твоей душе не должно быть места жалости».
Тем не менее злорадство при виде его ужасной внешности сменялось воспоминаниями о его прежней красоте.
Одно дело готовиться услышать о себе злые вымыслы и совсем другое — слышать их своими ушами. Когда свидетелей обвинения стали подводить к присяге, Мэри чувствовала себя так, будто ее заставили присутствовать на чудовищном спектакле, рассказывающем о ее собственной жизни. Были вызваны все, никого не забыли. Прибыли даже Дафф, Мэри Рупер и Томас Уилли, лакей, которого она в Лондоне уволила за пьянство. Все они явились сюда, чтобы обратить против Мэри ее доверие. Адвокат Элджина сумел добиться даже заявления от мисс Гослинг, сделанного буквально на смертном одре доброй леди[68]. Прислуга посольства, сопровождавшая новобрачных в Константинополь, была также вызвана в суд для дачи показаний о недостойном отношении леди Элджин к мужу.
Слушания открыл один из адвокатов Элджина. В бесконечно длинной речи он рассказал об их браке, сделав акцент на любви и заботе, которыми благородный граф Элджин окружал жену. Адвокат подробно описывал их жизнь в Турции, путешествия и несчастное заключение, которому подвергся Элджин во Франции. Он рисовал такие блистательные картины счастливого союза, что Мэри даже усомнилась, знает ли этот человек, что его задачей является выдвижение обвинений против нее. Но беспокоиться об этом ей не следовало. Материалы суда над Робертом и компрометирующие доказательства скоро появились на свет.
Адвокат стал зачитывать показания Гамильтона, Морьера и других, данные ими во время процесса в Лондоне. Мэри пожалела, что не прочла своевременно бумаг, которые приносил ей Роберт. Он был прав, настаивая на этом. Если бы она уже была знакома с этими ужасными рассказами, они бы не произвели на нее такого тяжелого впечатления. Она сумела бы остаться безучастной к мнению других о ее поведении и супружеской жизни.
К ее изумлению, почти во всех показаниях упоминалось несчастье, произошедшее с носом Элджина.
Каждый из опрашиваемых утверждал — причем совершенно безосновательно, — что, как только нос лорда Элджина был удален скальпелем доктора, леди Элджин стала испытывать отвращение к мужу.
— Судом Англии установлено, что мистер Роберт Фергюсон методично совращал наивную и неискушенную супругу лорда Элджина. Благородный облик нашего подзащитного был искажен в глазах его жены мистером Фергюсоном, его общественное и личное поведение высмеяны, и он пал жертвой насмешек и отвращения. О несчастная женщина! — продолжал адвокат чуть ли не речитативом, более подходящим для трагедий Шекспира. — Как мало она могла предвидеть, что этот шаг обернется сиротством ее детей и обрушится на них самыми тяжелыми последствиями!
В этот момент вперед выступил адвокат Мэри.
— Сэр, прошу вас оставить театральные манеры. Они, может, и годятся для подмостков лондонских театров, но в зале суда нашего доброго Эдинбурга неуместны.
Эти слова вызвали волну насмешек публики, которая тут же стихла, когда стали зачитывать показания мистера Уильяма Гамильтона, бывшего секретаря лорда Элджина. Мистер Гамильтон утверждал, что союз Элджинов был вполне счастливым до тех пор, пока «лорд Элджин не пострадал от тяжелой болезни, приведшей к потере им носа, вследствие чего любовь супруги к нему начала угасать. Но и до этого момента лорд Элджин жаловался на пристрастие своей жены — возможно, по молодости ее — флиртовать с красивыми мужчинами». Гамильтон привел имена генерала О'Хары в Гибралтаре, графа Себастиани и даже мистера Лусиери, художника. И разумеется, мистера Фергюсона. Далее в этих показаниях было подробно описано, как лорд Элджин поручил мистеру Гамильтону следить за леди Элджин в Лондоне, отмечать всех, кто появлялся в ее доме, и контролировать поступающую корреспонденцию. «Лорд Элджин всегда питал подозрения относительно поведения своей супруги в том, что касалось ее отношений с другими мужчинами».
Мэри хотелось встать и объясниться, чтобы защитить себя от клеветы. В Лондоне она, испытывая ужасные страдания перед родами Люси и после них, тем не менее делала все возможное для вызволения Элджина из тюрьмы. Конечно, она часто общалась с Робертом, но он же пытался помочь ей, используя свои связи!
Но ей не было позволено выступать в собственную защиту. Мэри объяснили, что выступать перед судом является совершенно непозволительным для леди. Это следует предоставить господам адвокатам. Всякое другое поведение недопустимо. Чем более скромной и покорной она себя покажет, тем лучшее мнение сложится о ней у жюри к тому времени, когда они станут выносить вердикт.
— Следует хранить молчание и с уважением относиться к законам, леди Элджин. Тогда и стрел критики, направленных против вас, окажется меньше. Но если вы предпримете попытку выступить лично, то судьи постараются отыскать вину в каждом вашем слове, что бы вы ни пытались доказать.
Один за другим давали показания слуги из ее лондонского дома, и Мэри оставалось только удивляться про себя тому, кто оплачивал им дорогу до Эдинбурга. На какие расходы готов пойти Элджин, чтобы одержать победу над ней! Но суду они могли рассказать не много, кроме мисс Гослинг, покойной уже служанки Мэри, оставившей свидетельства, что эта замужняя дама принимала по вечерам джентльмена, не являющегося ее мужем. Таким образом, никто из свидетелей не дал показаний, по которым можно было бы обвинить Мэри в адюльтере.
Затем были вызваны сплетница горничная и лакей из «Форчун и Блекуэлл», в котором Мэри узнала того официанта, кто однажды вечером обслуживал в ресторане ее и Роберта. Они показали, что Мэри и Роберт снимали комнаты в этом эдинбургском отеле в одно и то же время, при этом, по словам горничной, в номере мистера Фергюсона никто вроде как не ночевал, а в номере леди Элджин на кровати были смяты обе подушки. Официант подтвердил, что девушка тогда же поделилась с ним этой скандальной новостью.
