— Ну конечно заслуживаете.
Он отвечал торопливо, и я видела: ему неприятно, что я затронула такую скучную тему. Перикл считал работу над речью законченной и был ею доволен.
— Понял. Я скажу следующее: «Еще нужно сказать о совершенствах афинских женщин, Выслушайте меня те, кто стал вдовами. Велика ваша слава, женщины, и ей вы обязаны вашими природными достоинствами. Но лучшая из вас та, о которой не говорят на площадях — ни худо, ни хорошо».
Я нахмурилась.
— Вот как? Ты призываешь мужчин искать славы, а женщин неизвестности? Это едва ли прозвучит вдохновляюще, Перикл. По-твоему, женщины не заслужили ничего лучшего за годы страданий?
— Разве твой собственный опыт не научил тебя, что неизвестность — это лучший удел для женщины? Я чуть ума не лишился, обдумывая, как мне защитить тебя от той опасности, которую навлекли на тебя твои привычки, Аспасия. Разве ты не видишь этого? Женщин положено защищать, ибо вы — сосуд, хранящий будущее.
— И поэтому мы обязаны всю жизнь молчать?
— Я не говорю о молчании. Я всего лишь прошу женщин Афин в эти трудные времена воздержаться от того, что могло бы навлечь на них дурную славу.
— Почему же слава пагубна для женщин, но улучшает репутацию мужчин?
— Как меня только угораздило влюбиться в философа?! — вскричал Перикл. — На твой вопрос нет ответа, Аспасия. Таково положение вещей. Спроси лучше у своего друга Сократа, он, кажется, только и мечтает сыпать словами по всякому поводу.
На склоне Акрополя афиняне выстроили огромный крытый, похожий на Одеон павильон, предназначенный для церемонии погребения. В течение трех дней останки погибших складывали в саркофаги из кедра — по одному на каждую семью, — чтобы друзья и родственники могли совершить в их честь жертвоприношения. По прошествии многих дней этот павильон заполнился пожертвованиями, которые семьи павших могли либо предать погребению вместе с телами, либо хранить в семье в память о них. После того как близкие усопших произнесли надгробные речи, освещаемая факелами процессия в сопровождении военного эскорта направилась на кладбище. Время заката считалось сакральным для предания усопших земле.
Перикл поднялся на подиум, чтобы тысячи афинян, пришедших воздать почести жертвам войны, могли слышать его. Женщины, закутанные в покрывала, — вдовы, матери, сестры погибших — тихо оплакивали павших, громкие крики профессиональных плакальщиц почти заглушали их. Музыканты били в барабаны, трубачи играли траурные марши. Длинная фаланга пехоты выстроилась вокруг павильона, опустив на землю щиты. Сцена казалась пришедшей из прошлых времен, веков героев. Словно бродили еще по земле между смертными боги, словно в любой момент могла появиться в блестящем вооружении Афина и издать призывный клич.
Как только Перикл воздел вверх руки, все стихло.
Из уважения или, скорее, по традиции, он начал свою речь возданием почестей предкам.
— Именно они, те, кто передавал от поколения поколению устои нашего общества, своей доблестью сохранили его свободным. Я говорю о наших далеких предках и о наших отцах, о тех, кто не щадил себя в борьбе за нашу с вами свободу. Но, афиняне, история наша покоится на военных достижениях, слишком хорошо нам памятных, чтоб вспоминать о них сегодня. Я не стану этого делать. Форма нашего городского правления, наши национальные обычаи и традиции породили на свет явление, на котором я бы хотел остановиться. Прошу вас, сограждане и гости, выслушать меня внимательно.
Афиняне! Наша конституция никогда не заимствовала законов других государств. Мы создавали ее, а не переписывали. Наш порядок управления покоится на том, что блага принадлежат большинству, а не привилегированным единицам, поэтому он и называется демократией. В отличие от других городов, в Афинах ни один человек не может быть выведен из правительства по причине бедности. Самые бедные и самые смиренные могут открыто выражать свое мнение в Народном собрании, выступать в суде и участвовать в выборах. Афиняне — свободные люди. Они живут в открытом обществе, в котором человек свободен. В обществе, которое не путает общественный статус с заслугами человека, которое позволяет человеку жить так, как он хочет, не боясь гнева соседа. Наше общество охраняется законами — письменными и устными, — за исполнением которых следят магистраты.
Я вспомнила о нашем споре, возникшем, когда он писал эту речь.
— Каково твое мнение об афинских законах? Ведь в нарушении одного из них тебя обвиняли перед всем городом? — спросил он у меня.
— Если б дело происходило в ином обществе, женщину, которая вызвала подозрения или нанесла оскорбление богам, могли бы приговорить к смерти. В других местах о таком часто слышат. Мне же дали выступить в свою защиту, ты тоже выступил в мою защиту, и в результате я была оправдана. Меня могла постичь гораздо более тяжелая судьба.
Я подумала о себе как о свободной женщине, о матери красивого младенца, возлюбленной человека, занимающего пост стратега, добродетели которого превозносят. Когда я смотрела на Перикла, стоявшего в тени огромных памятников, о которых он и Фидий мечтали и соорудить которые уговорили своих сограждан, меня охватил благоговейный страх перед всем, что было создано за годы, проведенные мною в Афинах.
— Афиняне, — продолжал Перикл, — подумайте о нашей исключительности в сравнении с другими государствами. Мы совершили великие деяния, но мы и обеспечили себе возможности и средства вкусить отдых после трудов. Мы изобрели игры, состязания, которыми наслаждаются все. Мы ведем гармоничную и правильную жизнь, можем наслаждаться личным покоем. Мы развиваем знания и искусства. Слава Афин привлекает поток сокровищ со всей земли. Наш город открыт миру, и мы никогда и никому не запрещали любоваться им и изучать его. По контрасту со Спартой, которая изгнала всех чужаков со своей земли, умеет ценить только воинскую доблесть и живет, подозревая весь свет в злоумышлениях. Афины — это живой урок для всей Греции, для всего мира, как ныне, так и в будущем. Подавая пример того, каким должен быть город, мы являемся школой городов.
Вот за это и погибли наши герои. Те же из нас, кто остался в живых, должны продолжать искать славы — славы, которая лучше, чем добыча, утешит их в старости. Лишь любовь к славе никогда не умирает.
Перикл теперь говорил очень громко.
— Взгляните же на свой город, афиняне, и полюбите его.
Он воздел правую руку к небу и драматическим жестом выбросил ее в направлении Парфенона, чья огромная вытянутая тень, казалось, подползала к нему.
