Овцеголов запрокинул голову и расхохотался.
— Ценность. У Чарли — ценность. Часики-луковки, луковки-часики. Минутка-другая. Есть у Чарли минутка-другая!
— Тоже мне, ценность! — презрительно парировал раздражительный субъект. — Да она и плевка не стоит в сравнении с моим сокровищем. Нет, сэр, и не надейтесь!
— У вас — ценность? — переспросил Чарли, придвигаясь ближе и по обыкновению своему странно тряся и размахивая руками. — Что за ценность? Она звенит, как минутка-другая?
— Иногда она и впрямь звенит, да только это секрет. Вы меня слышите? Старика секрет, не мой, — отвечал раздражительный тип, помолчав немного. Его блестящие глазки опасливо постреливали туда-сюда, словно владелец их боялся, что «старик» рядом и подслушивает. — Дело вот как обстоит. Эта штука не моя, но я могу до нее в любой момент добраться — вот только он не догадывается! То-то он взбеленился бы, кабы прознал, скажу я вам, а я бы дорого заплатил за такое! Да только жуткий сквалыга сейчас как раз отлучился.
— Что ж это? — переспросил Овцеголов заинтересованно: словарь собеседника его слегка озадачил. — Что за ценность такая у старика? За что вам надо платить? Кто такая «сквалыга»?
Слуга умолк и внимательнее пригляделся к оборванному, суетливому собеседнику.
— Вы вроде человек надежный, трезвого ума, — заключил он, подтверждая тем самым, насколько пьян. — А звать-то вас как?
— Чарли — имечко.
— Да, но зовут вас как?
— Чарли — имечко, — повторил Чарли, хмурясь. Слуга отставил кружку и заглянул собеседнику прямо в ореховые глазки.
— Ну же? Ну? Ваше имя. Имя мне назовите, слышите?
— Его зовут Эрхарт. Чарли Эрхарт, — сообщила дочь трактирщика от стойки, услышав ненароком последние фразы этой содержательной беседы. — Но обычно его кличут Овцеголовом.
— А что, подходит, — кивнул слуга.
— Па говорит, его много лет назад вышвырнули из работного дома, уж больно он в плохом состоянии. У него крыша поехала, и не черепица-другая, а вся кровля, если вы понимаете, о чем я, — объяснила девушка, постукивая пальцем по виску. Говорила она вполне открыто, как если бы Овцеголов был каким-нибудь неодушевленным предметом, вроде двери или столба, и не мог понять ее слов. Впрочем, слуга в нынешнем своем состоянии тоже не воспринял их смысла: его настолько поглощали собственные проблемы, а сам он поглотил столько горячего грога, что суть объяснений трактирщицы от него ускользнула.
— В том кошмарном темном старом монастыре-тюряге, где я вынужден вкалывать, час за часом, день за днем, не только черепица-другая разболталась, но и кирпичи обваливаются, — сообщил он. — И зачем я только тружусь, спрашивается? Вы посмотрите на мои руки! Хуже, чем у судомойки! — Раздражительный тип предъявил помянутые конечности на всеобщее обозрение. Овцеголов сжал одну из ладоней в своей и хорошенько потряс: видимо, поздоровался.
— Фаллоу, — проговорил слуга, отвечая на рукопожатие.
— Феллоу, — повторил Овцеголов. — Феллоу.
— Не Феллоу, а Фаллоу, — четко повторил слуга. — Джеймс Фаллоу, лакей жуткого старого сквалыги, солтхедского скряги, иначе известного, как мистер Иосия Таск. — Он издевательски отсалютовал чашей и одним глотком опорожнил ее до дна.
— Мистер Таск? Вот дурной человек! Мистер Хэтч и Бластер рассказали Чарли все как есть. Дурной, очень дурной человек.
— Вам-то откуда знать? — возразил Фаллоу, обреченно качая головой. — Нет-нет. Нельзя допускать, чтобы человек так мучился, даже в этом жестоком мире. Старик — ходячий ужас, вот он кто. Ничем ему не угодишь. Не случалось еще такого, чтоб все было в безупречном порядке и чтоб не нашлось, к чему придраться. Вечно он недоволен, старайся — не старайся. Ничем тут не поможешь, а кто и виноват, как не он! Ужас изо дня в день, ужас из ночи в ночь. В мои годы это уж слишком. Да только деться-то некуда, разве что в такой день, как сегодня, когда старикан возьмет да и отлучится из дому. Вы только гляньте на погоду-то! Жуть. Увидел я нынче утром, что он со двора собрался, и сразу понял: надо бы и мне из дома-тюрьмы сбежать, хотя бы на время. Там и дышать-то страх как трудно. Вот я двери и запер, и — бегом через леса и заснеженные поля в «Три шляпы», прочь от уныния и распада. Потому что там — царство уныния и распада, вот оно как.
Лакей вздохнул и с философским видом подпер голову рукой.
— А ценность-то где ж? — переспросил Овцеголов, настойчиво продолжая тему, слугой оставленную. — Вы покажете Чарли ценность, нет? Она минутку-другую натикает?
Лакей прикинул что-то в уме, а затем принялся вычерчивать на столе абстрактные круги донышком кружки. Дерзнуть? Или не дерзнуть? В конце концов страхолюдный старый сквалыга уехал в метель много часов назад — по делам, конечно же. Пусть никто не скажет, что самая суровая зимняя буря на людской памяти удержит мистера Иосию Таска от ведения ежедневных операций, ибо в конце концов мистер Иосия Таск — человек добросовестный. Возвратится он только к ночи; опасаться, что скряга нагрянет домой раньше, не приходится. Ну, почти не приходится. Лакей претендует на владение сокровищем куда более ценным, нежели серебряные часы, — и теперь от него требуют доказательств. Может ли он, не роняя собственного достоинства, пойти на попятный?
— Ладно, идет, — объявил мистер Фаллоу, с грохотом ударяя кулаком по столу в подтверждение своей решимости. — Вы — человек надежный, и старикану не друг, это и слепой разберет. Так пойдемте со мной, посмотрите на страшную тайну. Мне-то что за дело? Заглянем в комнату к сквалыге, отопрем шкаф, и тут же и смоемся и по-быстрому вернемся в «Шляпы»: моя кружка и не заметит, что я отлучался! Вперед!
— Вперед! — эхом повторил Овцеголов, помахав костлявой рукой непонятно кому (разве что прелестной Эйлин), и отправился вместе с лакеем на рискованную авантюру. Помянутое событие для мистера Хокема и Бластера прошло незамеченным: эти двое так увлеклись подсчитыванием очков, что не уследили, как их приятель исчез.
Тропинка вела через широкое поле, укрытое одеялом свежевыпавшего снега. Дальше идти пришлось через безмолвный лес; деревья, за исключением вечнозеленых елей и сосен, давно сбросили свои листья и стояли голыми. Очертания иссохших и мрачных стволов и веток четко выделялись на фоне белого крошева и головокружительных вершин на заднем плане. Щипал морозец, под ногами поскрипывал твердый наст.
Со временем лакей и его спутник вышли на наезженный тракт и добрались до унылого парка, окружившего огромный унылый особняк, — особняк с обвалившимся крыльцом и покосившимися окнами, с грозными фронтонами, витыми трубами и насупленными каменными ангелами, что свирепо таращились с высоты кровли. Чарли-Овцеголов, стучавший зубами всю дорогу от «Трех шляп», при виде дома задрожал всем телом. Даже свесы крыши здесь сочились мерзостью запустения, точно сосульки — водой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
