С тихим хлопком мерлетта лопается, осыпается черной пылью. В голове никаких мыслей, кроме одной, глупой. О том, что надо бы кликнуть брауни. Пусть уберутся, пока пыль не разнесло по всему дому. Заодно выметут осколки вазы…
Срочно взять себя в руки! Как в таком состоянии я буду общаться с княгиней?
— Почему… то есть какого гриска здесь происходит? Зачем ты нужна Исе?
Ох, это одна из тех вещей, что никак не расскажешь в двух словах.
— Я — консультант по законам людей и фэйри.
Смотри, мой могущественный, мой самоуверенный лорд, я тоже чего-то стою. Решила, что заставлю мир фэйри уважать себя, и добилась этого.
Сама!
Когда я вернулась на Изнанку, поначалу у меня не было ничего, кроме глумливого расположения княгини и сомнительного статуса то ли вассала, то ли игрушки Стража. И я использовала имя Элвина как ключ. Именем его угрожала, обещала, лгала. Даже давала зароки на долг, не имея на то ни малейшего права…
Меня спасла наглость. Никто из фэйри никогда бы не осмелился говорить от имени сюзерена без его дозволения на то. Весь мой хрупкий замок из лжи и недомолвок поначалу держался лишь на вере волшебного народа в причастность Элвина к любым моим действиям. Мало ли почему Страж не пожелал вести переговоры лично. Он — лорд, его право…
Княгиня знала правду, но молчала. Я научилась сносить ее двусмысленные насмешки и опасные намеки, не выдавая себя даже вздохом, даже движением брови, и это забавляло Ису. Ей было интересно. Слишком интересно, чтобы разоблачать меня перед подданными.
Не важно. Все зароки давно выкуплены. Мое влияние больше не иллюзия, а знания в разеннском праве неоспоримы. Без лучшего специалиста по юриспруденции на стыке законов двух миров не обходится ни одна серьезная сделка.
Как же хочу я рассказать ему все-все! О своей учебе в Оксфорде — два года посещала вольнослушателем лекции. О своих поражениях и победах. О признании княгини — никогда не любила и не полюблю эту женщину, но не восхищаться ею невозможно.
Хочу, чтобы он понял, какой путь я прошла. Чтобы смог гордиться мной…
Обидная улыбка скептика:
— Ты?! Проклятье, я точно вернулся в какую-то иную вселенную.
Элвин
Когда за ней захлопнулась дверь, мне стало стыдно за свой сарказм. Просто не знал, что еще ответить на такую новость.
Что-то поменялось в мире, пока меня не было. Я бродил по дому и чувствовал себя здесь чужаком.
Переходил из комнаты в комнату, брал в руки какие-то безделушки, пытался вспомнить себя — каким был раньше. И не мог.
Любому, кто считает себя изрядной ценностью и пупом земли, я бы посоветовал прокатиться на моем корабле. Весьма отрезвляет.
Меня не было десять лет, и мир не остановился. Планеты не сошли с орбит, вселенная не рухнула. Она этого даже не заметила. Кажется, никто и не заметил, кроме Франчески.
Сеньорита хотя бы скучала…
Еще, как выяснилось, скучал мой выигрыш. Не думал, что Гейл вообще что-то вспомнит, слишком недолго я был его хозяином, но конь меня узнал и страшно обиделся. Пришлось потратить не меньше часа на заискивания, пока рыжая скотина согласилась хотя бы выслушать мои оправдания.
Смешно, но под прицелом обиженных красных глаз я и впрямь почувствовал себя виноватым. Бросил друга на десять лет — ну чем не сволочь?
Вечером Франческа вернулась. Все такая же сдержанная, исполненная внутреннего достоинства. Я смотрел на нее и не мог наглядеться…
Я ждал и боялся найти Франческу женой стряпчего — растолстевшей и подурневшей. Но она осталась собой. Те же волшебные шестнадцать — безупречно гладкая кожа, едва заметный румянец на щеках, ни одной морщинки вокруг глаз…
И все же она изменилась. Стала мягче, не такой порывистой. Нет, ее внутренний огонь не погас. Но она словно укротила снедавшее ее душу беспокойное пламя. Ее сила — сила бойца, стержень, что я иногда ощущал в сеньорите под внешней ранимостью, теперь проявлялся в каждом жесте, в рассудительных словах и умении промолчать.
Я слушал рассказ, как она отвоевывала свое место в мире Изнанки, как добивалась уважения фэйри, вопреки своему полу, возрасту, расе и статусу. Как помогала людям выкупать родственников, заключивших неудачные сделки. С ее легкой руки пропасть, разделявшая людей и фэйри, стала чуть меньше…
Слушал, завидовал, восхищался. Вспоминал сказанные ею тогда, десять лет назад на прощание, слова и понимал, что должен, обязан отпустить ее. Даже если мне будет плохо без нее, она заслуживала свободы. Я не знал никого, кто заслуживал бы свободы больше Франчески. И как бы мне ни хотелось запереть ее навсегда в своей башне — защитить, спрятать, эгоистично сохранить для себя одного, чтобы сеньорита скрашивала мой досуг, когда уставал от мира и светской мишуры, я не имел никаких прав на нее.
Да, владелец ошейника мог распоряжаться ее телом и волей, но ни у кого не было власти над ее душой. Франческа оправдывала свое имя. Любые цепи и ошейники были внешними. Она не принадлежала никому, кроме себя.
А я… я вернулся, чтобы отпустить ее.
— Ты заботилась о Гейле?
Она кивнула:
— Да. У него сложный характер. Совсем как у тебя.
Я мало говорил. Все больше спрашивал и слушал, стараясь запомнить Франческу: глаза, улыбку, голос, запах жасмина, как она чуть склоняет голову, как насмешливо щурится, как заводит за ухо шаловливый локон…
Так приговоренный к повешению пробует надышаться впрок.
Мы проговорили до утра, но я так и не решился сказать главное. Малодушно отложил на несколько дней.
Несколько дней ничего не решают.
* * *
Комната, в которую меня проводил молчаливый безымянный фейри, поначалу показалась пустой. Лишь обернувшись, я заметил женский силуэт в дальнем углу, у окна.
Она старательно делала вид, что поглощена видом на зимний Темес. Слишком старательно, чтобы я поверил. Все было продумано, просчитано до последнего, небрежного штриха. Стройная фигурка в платье из легкого шелка, подчеркивающем девичью стать и хрупкость. Тяжелый узел волос, беззащитная шея и изящные, словно фарфоровые, остроконечные уши. Иса не могла не помнить, как меня всегда волновало это зрелище.
И в том, как она вздрогнула словно от неожиданности, как обернулась, когда я окликнул ее по имени, как улыбнулась — надменно и приглашающе, читался все тот же безупречный расчет.
Увидев ее лицо, я понял, что был прав в своем решении. А еще испытал облегчение и странную печаль.
Больше не было мучительного, смешанного с яростью голода. Я не хотел ее… не так, как раньше.
Казалось, из ее черт исчезла, изгладилась та загадка, опасная недоговоренность, вызов, что заставляли меня желать Ису снова и снова.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
