Наверное, в спаянных традициями и совместным долгом воинских подразделениях все по-иному. Но ганза таковым не являлась. И контрабандисты бежали к забетонированному пятачку, где даже не останавливалась, а просто притормаживала мотриса. Этот вид транспорта остался с прежних колониальных времен и пережил все — от полноценной железной дороги до тяжелых газойлевых автобусов-многоэтажек. Большинство работали на пару, а многие вообще на газовых генераторах и топливных брикетах.
Они успели. Гильермо думал, что его не возьмут, столкнув обратно, однако в последний момент Хольг протянул руку, помогая беглецу взобраться на ржавый борт. На следующие несколько часов ганза как будто забыла про монаха. У пулеметчика Кота снова открылись раны на голове, а китайцу шальная пуля скользнула по ягодице. Пока их перевязывали, пока пересаживались на старый убитый автобус, затем снова на мотрису, но уже другую…
Наконец Хольг обратил все свое внимание на Боскэ и похоже счастья тому с этого внимания не предвиделось.
— Я… не знаю, — сказал Гильермо, сам удивляясь собственному спокойствию. Жизнь в стороне от собственного тела оказалась довольно удобной. Можно было не ужасаться обилию смертей вокруг, не обращать внимания на грязную и насквозь пропотевшую одежду. Бежать за попутчиками, придерживать бинт, которым заматывали голову Кота, пачкая пальцы в теплой и липкой жидкости. Это происходило не с ним, Гильермо Боскэ, а кем-то совершенно иным. И сейчас угроза как будто обтекала Леона сторонами. Это кому-то другому грозили ножом. И никакого страха, только безмерная усталость.
Хольг вздохнул и потер лицо, чувствуя, как на пальцах остается противный липкий налет от пота, смешанного с пылью. Ванна — это недостижимая сейчас роскошь, крана с водой здесь тоже наверняка нет, но хотя бы смоченный водой из фляги платок не помешает.
— Я… не знаю.
Секунд пять юноша со стеклянным взглядом убийцы смотрел на монаха. И думал, насколько же он устал от всего этого.
— Кончай его, — снова вздохнул фюрер. — У меня пальцы болят. Бросим покойника на видном месте, кому надо — найдут.
Родригес шагнула к полусидящему Боскэ, провернув клинок в узкой ладони. Гильермо испытующе посмотрел на нее, ища на лице блондинки хоть каплю сострадания. Не из страха, а скорее странного, потустороннего любопытства — что чувствует тот, кому сейчас предстоит совершить убийство? И не увидел ничего, вообще ничего. Лицо девушки превратилось в серую грязную маску, на котором отразилась только усталость.
— Я действительно не знаю, — тихо сказал Боскэ, глядя, как пилообразный клинок приближается к нему. — Я был монахом, доминиканцем… А сейчас… не понтифик. Но должен был им стать.
Нож дрогнул. Глаза Родригес расширились, как у фарфоровой куклы.
— Сказочник, — хмыкнул фюрер. — Режь.
Китаец тихонько простонал, держась за бедро — придерживать непосредственно пораженную часть тела было слишком больно. Ранения в ягодицы хоть и считаются «смешными», однако на деле весьма болезненны, а до прихода антисептики были еще и смертельно опасны гангреной. Чжиминю такая беда не грозила — рану щедро присыпали стрептоцидом, похожим на зубной порошок. Однако боль никуда не делась.
Нож дрогнул еще сильнее.
— Католичка, — буркнул Хольг, вытаскивая пистолет.
Щелкнул взводимый курок, запах стреляного пороха защекотал ноздри Леона — оружие естественно никто не чистил, времени не было. Фюрер прицелился было в голову монаха, но затем подумал, что так тело будет непросто опознать, и перевел ствол ниже, намереваясь прострелить шею.
— Стой! — Родригес быстро положила ладонь прямо за затвор, пригибая пистолет ниже, к земле. — Кажется, я его узнаю…
— Чего? — не понял Хольг.
— Никак не могла понять, где видела его лицо… Его печатали в газете, неделю назад или больше. Это Гильермо Боскэ. И он в самом деле…
Родригес опустилась на колено и попросила:
— Благословите, святой отец.
Гильермо машинально осенил ее крестным знамением.
— Развелось попов, — прошипел Кот, у которого снова разболелась голова, так, словно две пули хорошо перемешали мозги в черепе. Контуженному смертельно хотелось спать и не хотелось решать новые проблемы.
Хольг спрятал пистолет, машинально оглянулся, как воришка, у которого в руках вместо ожидаемого кошелька с парой сантимов вдруг оказался бриллиант. Посмотрел на Боскэ.
— Так ты — будущий папа? — растерянно спросил фюрер.
— Должен был им стать… наверное, — честно ответил Гильермо. — А теперь и не знаю.
Хольг шмыгнул носом. Достал платок, обтер им лицо. Поднял воротник куртки, как будто озяб и нуждался в тепле. Фюрера и в самом деле знобило. Отчасти как естественная реакция на побоище, отчасти в силу оглушительного и окончательного понимания, в какое неприятное дело втянулась ганза. Он хотел было отозвать братву для совещания, однако оценил увечную команду и щелкнул пальцами, снова привлекая внимание Боскэ.
— Отодвинься подальше, — велел фюрер, и Гильермо поспешно исполнил указание.
Хольг подождал, пока Леон встанет на ноги и неверными шагами не отойдет. Затем негромко спросил:
— Что будем делать? Какие предложения?
Родригес отозвалась первой, крутя в руках так и не спрятанный нож:
— Он монах… и будущий папа.
По тону девушки было решительно неясно, то ли она преисполнена благоговения, то ли нет. Похоже, Родригес и сама еще не решила, что же следует сделать с попом.
— Убить его к чертям собачьим, как ты и хотел, — Кот, напротив, оказался прям и краток. — Мы троих потеряли. Уже. И его точно будут искать дальше.
Хольг бегло скользнул взглядом по китайцу и оставшемуся в живых негру. Не столько спрашивая, сколько уверяясь, что сказать им нечего. Чжу и в самом деле промолчал, кривясь в болезненной гримасе. А вот чернокожий внезапно поднял руку, словно школьник, готовый ответить строгому учителю.
— Говори, — бросил Хольг.
— Денги, — вымолвил Бонга и взмахнул руками, осторожно, чтобы не дай бог никого не задеть. — Много денги.
— Тупая черная обезьяна, — проскрипел Кот.
— А ведь он прав, — вдруг сказал фюрер.
— Командир, у нас троих уже недочет, — морщась выговорил пулеметчик. — Мне башку подломили, узкоглазому отстрелили кусок жопы. И не отстанут. Тут большие люди интерес имеют. Мы для них что гильзы — смел в сторонку и забыл.
Кот перевел дух. Хольг молча ждал.
— Ты все верно хотел, кончить его здесь и кинуть жмура. Пусть там сами разбираются, — уговаривал пулеметчик.
— Друг, ты прав… — выговорил фюрер, подбирая слова, как будто не спорил, а размышлял вслух. — Только до конца не додумал. Тут интерес больших людей. И с нами никто не торговался, сразу открыли огонь. Смекаешь? Заказ был не только на попа. На всех, кто был с ним. Бросим мы его здесь или нет, даже если подарим в белой ленточке — нас все равно поубивают. Всех.
Кот шепотом выругался, щурясь и сжимая кулаки. На глазах у него выступили слезы, однако определенно не от сентиментальности. Скорее от боли, помноженной на злость.
— Падаль, — с чувством выдохнул пулеметчик, глядя на Леона, как солдат на вошь. — Чтоб ты сдох.
— Он не виноват, — тихо сказала Родригес. — Посмотри на него. Обычный сельский священник. Он же как щенок, ни жизни, ни крови не видел.
— А ты это Рыжему скажи. Или Мунису, — злобно выпалил украинец. — На них и жизни, и крови хватило. Так хватило, что не унесли!
Кот обернулся к Хольгу.
— Правильно Рыжий говорил, ты нас…
Пулеметчик осекся.
— Ну, давай, говори, — нехорошо прищурился фюрер.
Кот посмотрел на командира, затем на его спутницу, оценивая, чью сторону она примет, случись что.
— Да ничего, — махнул он рукой. — Ничего…
— Дайте подумать пару минут, — негромко сказал, почти попросил Хольг. И только сейчас обратил внимание, что часы на руке треснули, остановившись.
Фюрер отошел в сторонку, снимая с запястья цепочку. Было темно и жарко. Сеть узкоколеек привязывалась не к пассажирам, а водокачкам, поэтому станций как таковых не предусматривала. Просто имелись места (обычно у населенных пунктов, но не обязательно), где можно было вскочить на притормозившую платформу, а затем так же покинуть ее. Так что сейчас выбитая почти на треть ганза стояла, по сути, в чистом поле, недалеко от перекрестка автомобильных дорог. Только будка, похожая на кассирскую, рядом с двумя нитями рельс, и больше ничего.
