class="empty-line"/>
29 марта
Из Аничковского дворца возвращаюсь домой пешком с Жомини, который не перестает говорить, что нельзя вести дела так, как они ведутся. Канцлер совсем выжил из ума. Пред посылкою своей ответной ноты на имя Салисбюри он читал ее государю в присутствии императрицы, которая не одобряла мысли настаивать на конгрессе. Горчаков отстаивал необходимость конгресса, а на другой день утром сказал Жомини, что передумал и что в самом деле конгресса не нужно. Жомини, с своей стороны, настаивает на конгрессе; по его мнению, легче уступить собранию дипломатических представителей европейских держав, чем отдельным требованиям того или другого. Сожалеет об упрямстве государя по бессарабскому вопросу, – возвращение этой ничтожной территории Александр II считает делом личной своей чести и упорно отказывается слушать противоположные этому мнения.
15 апреля
На днях граф Шувалов, адъютант великого князя Владимира Александровича, рассказал мне следующее: несколько лет тому назад, проходя по Эмсу, он увидел в окне фотографа группу, изображавшую императора Александра II, окруженного княжною Долгорукою и ее приятельницами, графиней Гендриковой и г<оспо>жою Шебеко. Шувалов зашел в магазин, спросил все имевшиеся там экземпляры этой группы, купил как их, так и клише, которое и разбил тут же. Приехав вскоре вслед за тем в Югенгейм, он заметил, что государь к нему постоянно как бы придирался, чтобы сказать что-нибудь неприятное. Он не обращал на это никакого внимания. Рылеев, отозвав его в сторону, сказал ему: «Государь очень недоволен тем, что вы купили известную группу и уничтожили клише; об этом узнали по тому случаю, что государь хотел заказать еще три экземпляра этой группы». – «Я думаю, – отвечал Шувалов, – что я поступил очень хорошо». – «А государь приказал мне передать вам, что вы не имели права этого делать». – «А я вас прошу ему передать, – возражал Шувалов, – что он, как русский государь, не имел права делать подобный портрет». С тех пор, конечно, отношения Шувалова к государю почти прекратились.
25 мая
Лондонские переговоры приводят к конгрессу, но до сих пор не решено, кто поедет на конгресс из Петербурга. Князь Горчаков за последнее время окончательно впал в детство и не помнит того, что говорил за полчаса [до того]. Его физическое расслабление дало основательный повод надеяться, что он не поедет. В намерении окончательно убедить его в этом государь поехал к нему из Царского Села в Петербург, но дряхлый канцлер объявил, что он чувствует себя совершенно бодрым и намерен ехать в Берлин. Государь не решился достигнуть цели своего визита и, приехав оттуда к фельдмаршалу князю Барятинскому, сказал ему на вопрос о том, кто едет на конгресс: кажется, что Горчаков. Фельдмаршал Барятинский за последнее время занимается, как говорят, изучением состояния в настоящую минуту наших боевых сил. Как говорят, по ближайшем рассмотрении дела Барятинский объявит государю, что, по его мнению, Россия решительно не в состоянии вести войну. Достоверно вполне то, что князь Барятинский, пригласив помогать ему Обручева, составил план военных действий на случай войны с Австрией и надеялся быть назначенным главнокомандующим, но при обсуждении всего этого Барятинский особенно настаивал на том, что положение главнокомандующего должно быть изменено и он должен быть поставлен в независимость от военного министра. По внушению Милютина или по чему другому, но государь, приехав к Барятинскому, настоятельно заявил, что считает здоровье Барятинского препятствием к тому, чтобы командовать армиею. Раздосадованный Барятинский завтра уезжает к себе в Скерневицы.
Указ об увольнении графа Палена окончательно подписан. В последний доклад свой у государя, когда, порешив вопрос о своей отставке, граф Пален стал говорить об обязанности своей указать на преемника, настаивал на том, что никто не соединяет требуемых условий в той степени, как Ковалевский, то государь, по свойственной ему привычке, все время молчал и ни слова не возразил.
Затем сказал, что не решил своего выбора между двумя кандидатами, князем Ливеном и Набоковым, а когда Пален стал прощаться, то государь сказал ему, что увидит его еще вместе с его преемником.
Прочитал я секретный отчет Грейга, где в особенности много говорится о злоупотреблениях во время войны. Грейг с крайней откровенностью и смелостью говорит о воровстве при поставке провианта, фуража, вообще интендантства, а также лазаретной части. Все это написано очень ловко, потому что, разбивая в прах все управление, он не находит довольно комплиментов[241] для самого государя. При всей этой ловкости отчет среди петербургских административных нравов есть положительно блестящее исключение.
30 октября
Возвращаемся целым семейством в Петербург. В самый вечер приезда отправляюсь к Вяземским и Шереметевым сообщить о грустном состоянии здоровья старика князя П. А. Вяземского, виденного мною в Баден-Бадене.
Петербург в каком-то чрезвычайно грустном настроении. По городу рассылаются печатные прокламации и угрозы. Все жалуются, все недовольны; в Турции до сих пор умиротворение не завершено, новый министр финансов Грейг вносит проекты новых налогов, проекты необдуманные и лишенные общего основания финансового взгляда; каждый министр жалуется на других и все вместе на государя, который в настоящее время находится всецело под влиянием Милютина, человека бесспорно умного, но сделавшегося, в свою очередь, самодержавным, раздражительным, не терпящим противоречия и игнорирующего экономическую, материальную сторону народной жизни. Общественный, умственный, художественный уровень псевдостоличной петербургской жизни, под влиянием разных сил, и прежде всего зимнедворцовской посредственности, постоянно понижается. Грустные истории слышатся со всех сторон, прибавьте к этому серое небо, густо-сырой воздух, грязь повсюду, и сделается понятным впечатление человека, приезжающего с международного торжества Парижской выставки.
Дневник
Продолжение
Д. А. Милютин
1879 год
21 января
Политические дела всё остаются в прежнем неразрешенном виде. В Константинополе все еще не подписывают мирного договора; передача Подгорицы и Спужа черногорцам все еще не исполнена; на греческой границе съехались комиссары греческие и турецкие, но никаких еще переговоров не было1. Между тем румыны самовольно, без всякого предварения наших властей, выдвинули свои войска на спорную еще границу Добруджи с Болгарией, опираясь на решение большинства комиссии, против которого протестовал русский комиссар Боголюбов. Вчера было по этому поводу совещание у государя; решено потребовать, чтобы румыны отвели свои войска по крайней мере из-под стен Силистрии.
28 января
Наконец сегодня утром получены по телеграфу известия как о подписании мирного договора в Константинополе, так и о передаче турками черногорцам Подгорицы, Спужа и других пунктов. Оба события совершились вчера. Известия эти быстро распространились в среде военной публики, собравшейся к разводу, по окончании которого государь подозвал к себе всех присутствовавших генералов и офицеров, объявил им радостную новость и снова выразил свою благодарность войскам за
