государя были антипатичны демократические приемы и инстинкты призванных им к политической деятельности либералов, и, наконец, в-третьих, его прельщала до известной степени роль великого реформатора, все шире и славнее развертывавшаяся на сцене не только русской, но и всемирной жизни.
И вот под влиянием этих трех одинаково сильных, но совсем различных двигателей Александр II дошел, совершенно понятно, до минуты, когда гостиная речь о государственных делах для него стала прямо неприятною, подвергая его необходимости или услыхать какое-нибудь обвинение по адресу руководителей тогдашней политики либералов, или пробудить в нем упрек самому себе при затрагивании симпатичных, но обреченных на безмолвие струн, или же опасение в нем вызвать в каком-либо вопросе борьбу его личных мыслей с теми, которым он покорно подчинялся, или же, наконец, пробудить в нем чувство противоречия с самим собою. Несомненно, все это вместе повлияло на решение государя изолировать государственное дело в тайниках своего кабинета и резко делить свою жизнь на две никогда не сходившиеся половины – жизнь государя с министрами и жизнь частного человека с семьею и со всеми, в разговорах обо всем, кроме государства. Никогда не забуду навсегда врезавшегося во мне впечатления, еще с юных дней, когда при малейшем слове, сказанном кем-либо в гостиной государя о государственном вопросе, вдруг на лбу государя показывались складки и лицо его принимало недовольное, даже раздраженное выражение…
Десять лет спустя после начала царствования к этим двигателям его души, создавшим для него тяжелую духовную жизнь, присоединилась четвертая глубокая черта, еще тяжелее других: это сознание неблагодарности людей и неискренности воспеваемых в его честь похвал.
Тогда уже в нем несомненно явилось разочарование в роли реформатора и какое-то неверие во все те акты, которые он подписывал будто бы ко благу России.
Обманутый, недоверчивый, разочарованный, государь вошел в такую эру своей жизни, где отдавал уже себя под власть не столько людей, сколько какого-то рока, и тогда стал понятен тот полный шекспировского драматизма исторический момент, про который я рассказывал со слов покойного шефа жандармов, генерала Потапова, когда он обратился к нему со словами: «Я, кажется, ему не сделал ничего доброго, за что же он против меня?»
Таков был человек в этом государе, и таково было влияние этого человеческого в нем на все его царствование…
Добрый, нежный, чувствительный, восприимчивый ко всем оттенкам деликатности, переполненный самых благих намерений, как мог бы он насладиться своим царствованием, если к нему приобщены были все влияния серьезные, вместо одного лживого влияния либералов, потребовавших от него, кроме беспочвенных реформ, насилия над его прекрасною и деликатною душою и сделавших его узником своих собственных страданий.
Оттого тяжелая ответственность перед историею своего народа ложится за царствование Александра II и за его конец на наших либералов. Они – и только они – сделали из Александра II мученика, страдавшего и царившего в мире, где ни он не понимал народ и где народ его не понимал.
«Роковое пятилетие»
Дневник 1877–1878 гг
М. А. Газенкампф
1877 год
4 сентября
Только что возвратились из Порадима в Раденицу, и лишь теперь могу возобновить свой дневник по сокращенным заметкам моей полевой записной книжки.
Весь день 30 августа был пасмурный, холодный и унылый. С утра моросил мелкий дождь и стоял такой густой туман, что в нескольких шагах ничего не было видно. Приехав на «холм завтраков»1 в 11-м часу утра, мы только слышали жесточайшую пальбу да по временам видели мелькающие в тумане огоньки выстрелов. В 1114 час<ов> утра прибыл наш многострадальный царственный именинник, с выражением глубокой печали на кротком челе. Ровно в 12 час<ов> дня начался молебен в заранее поставленном церковном шатре. Никогда не забуду этого торжественного богослужения при неумолкаемом грохоте пушек и трескотне ружей. На всех лицах было написано глубокое сознание трагической серьезности настоящего дня и тяжелое раздумье в ожидании штурма2. Не было столь обыкновенной болтовни шепотом в свите, как это, к сожалению, обыкновенно бывает на торжественных молебнах в царские дни; все молились безмолвно и сосредоточенно. Государь молился особенно горячо: слезы так и струились по его печальному лицу. Но особенно потрясающее впечатление произвела на меня молитва с коленопреклонением, прочитанная духовником государя. Упоминая о тяжких испытаниях, выпавших на долю венценосного вождя Русской земли, и о том, что им все еще не предвидится конца, священник молил Бога дать ему силы выпить чашу страданий до дна, с верою, надеждою и покорностью воле Божией, ибо только претерпевший до конца спасется. Никогда я еще не слышал, чтобы молитва священника до такой степени исходила из глубины взволнованной души, чтобы голос звучал такою скорбною, искреннею мольбою и верою. Думаю, что эта молитва должна была потрясти самые огрубелые сердца.
Во время этого молебна я в первый раз вполне понял всю глубину трагизма положения государя. Мне стало ясно, что он действительно не может не оставаться на театре военных действий. Ему необходимо видеть и слышать самому все, что здесь делается: иначе нет и не может быть ни минуты покоя его измученной душе. Он немощен физически и надорван душевно: он обманут в лучших своих ожиданиях, разочарован и огорчен неудачами своих благороднейших усилий на благо своего народа; он изверился в людях. И несмотря на это, какая величавая кротость и какое глубокое смирение! Вся Россия и все вокруг него ропщет и ищет козлов отпущения за все неудачи и разочарования, – один государь ни на что не жалуется, никого не упрекает и не винит, а только молится и плачет. Я наблюдал за ним весь день: видно было, что у него напряжен каждый нерв, что весь он обратился в мучительное ожидание, что в его душе смертная тоска. И несмотря на это – никому ни укоризны, ни даже недовольного взгляда. После молебна был завтрак на траве и под дождем. Государь на провозглашенный за его здоровье тост ответил тостом за нашу храбрую армию.
Ровно в 3 часа начался штурм. По всей линии трещал непрерывный ружейный огонь. Долго не было никаких известий: затем стали приходить одно за другим известия (все на словах, с ординарцами) об отбитых атаках. Некоторые известия были так сбивчивы и противоречивы, что возбуждали полное сомнение. Так продолжалось до наступления темноты. Наконец в 614 часов вечера какой-то казачий офицер приехал с донесением, что масса турецкой конницы вышла из-за укреплений и направилась по дороге на Булгарени, т. е. прямо на нас. Известие это было очевидно неправдоподобно, но великий князь [Николай Николаевич] воспользовался им как предлогом,
