органических твердынь этого царствования, давал ломы тем, которые, под предлогом устранения злоупотреблений, ломали весь фундамент русской государственной крепости.
Знай он внутреннюю жизнь России, знай он внутренний смысл царствования своего отца, Александр II, с своею восприимчивостью ко всему прекрасному, с своим здравым смыслом и с своею способностью быстро усваивать себе предмет, явился бы хозяином своего реформаторского дела, умел бы отличить устои и принципы от деталей и злоупотреблений, умел бы в массе заграничного либерального реформаторского хлама разобраться, отстраняясь от негодного для России, и из царствования своего отца создал бы твердый фундамент для обновления русла старинной русской жизни. Тогда бы ему не пришлось отдавать самодержавие напрокат тем, которые из него сделали лом против старой самодержавной России, под предлогом, что это была николаевщина, а наоборот, он подчинил бы всех своих сотрудников по реформам дисциплине николаевского самодержавия, и все реформы могли бы совершиться так же просто и хорошо, как построена была Николаем I Николаевская железная дорога.
И вот, началась эра реформ на третьем году александровского царствования. Чтобы ее повести разом и успешно, некоторыми из реформаторов той первоначальной эпохи был задуман своего рода психический план, на действие которого был рассчитан гладкий путь для всей реформаторской работы.
Психический этот план заключался в том, что государю представили, в самом начале его царствования, всю тогдашнюю дворянскую Россию, которая составляла, в сущности, 9/10 всего русского образованного общества, какою-то скрытою против него оппозиционною силою.
План этот имел важную практическую цель. До своего вступления на престол Александр II, как цесаревич, не только не находился в либеральной среде, а тем паче под ее влиянием, но напротив, как я тому приводил доказательство в резком антагонизме цесаревича с Д. Г. Бибиковым по вопросу об инвентарях, скорее принадлежал к среде если не консервативной, то, во всяком случае, высшей аристократической, где либеральным веяниям доступа было весьма мало.
Только по вступлении на престол императору Александру II поневоле пришлось прислушиваться к либеральным голосам, так как, принявши Россию в самый острый период Крымской войны и раздавленный, так сказать, ее бременем, он стал слышать, с одной стороны, объяснение наших военных неудач политическим режимом своего отца, а с другой стороны – указание исхода из этого положения только в либеральных внутренних реформах…
Но так как по привычкам, по вкусам, по убеждениям Александр II пребывал в общении, как я сказал, с высшим дворянским обществом и так как в начале своего царствования, по примеру его отца, его домашняя жизнь сливалась с государственною в том смысле, что государь был весьма общителен, по вечерам приглашал своих близких, давал обеды и прислушивался к разным мнениям и к разным голосам, то либералы не имели под ногами почвы, на которой они могли бы действовать, и могли всегда опасаться, что их влиянию будет противодействовать та антилиберальная среда, с которой по привычке и по вкусам Александр II был в постоянном общении… Из этой среды мог раздаться голос, предупреждающий государя о замысле подчинить его влиянию либералов, а так как государь был в этом отношении очень самолюбив и вряд ли желал показать себя под чьим-либо влиянием, то, разумеется, либералы имели полное основание опасаться той среды высшего общества, где государь был у себя [как] дома по вкусам.
И тогда они прибегли к тому, чего вправе были опасаться от своих политических противников против себя: они понемногу, исподволь начали говорить о том, что антилиберальная, или аристократическая партия рассчитывает своим влиянием на государя удерживать его от либеральных реформ, столь нужных для блага России и для славы его царствования, и что это влияние для них тем более доступно, что в ближайшей придворной среде эта дворянская партия имеет своих влиятельных представителей…
Этот план стал удаваться, и, как всегда у нас это бывает, осуществлению его помогли более всего те, против которых была направлена интрига, своим покорным и безгласным поведением: ни атома борьбы не проявилось с самого начала между вступающими на поле деятельности либералами и между смирявшимися и смолкавшими перед возбуждавшимся против них подозрением консерваторами, и в прекрасный день государь Александр II оказался всецело под влиянием либералов не по убеждению, не по симпатиям к ним, но в сознании необходимости показать свою волю против какой-то дворянской оппозиции, никогда не существовавшей, но нарисованной его воображению ловкими либералами…
Эта политика либералов длилась все время и увенчалась полным успехом. До вступления на престол Александр II был антипатично настроен даже к идее сервитутов[231]. На второй год своего царствования он стал уже говорить о необходимости начать крестьянскую реформу сверху, чтобы предупредить ее снизу, но при этом он еще не допускал мысли об освобождении крестьян с землею. Два года спустя, когда либералы ему представили, что дворянская партия будто бы не допускает даже мысли освободить крестьян с землею, – чего на самом деле не было, – государь решил, что освобождение будет сделано с землею, и на одном совещании, ударив по столу рукою, сказал, что освобождение будет с землею, потому что такова его воля, а другой воли он не признает. Очевидно, эта энергичная решимость была направлена все против той же не существовавшей дворянской оппозиции, по заказу либералов ставшей на горизонте каким-то угрожающим фантомом. Я помню, как в начале царствования даже такая скромная и такая глубоко преданная государю гостиная, как моих родителей, где царили карамзинские предания, была им заподозрена в фрондерском и в оппозиционном характере только потому, что в ней говорилось открыто об опасностях, угрожающих государю и государству от всемогущества либералов.
Но всего выразительнее и печальнее была та перемена, которая произошла в самой домашней жизни государя и которая заключалась в том, что однажды принятая традиция Николая I, сливавшая свою гостиную и своих близких с кабинетом и с государственными людьми, вдруг прекратилась, и государство, перестав быть предметом разговора в гостиной государя, изолировалось только в его кабинете и в разговорах с министрами и государственными людьми.
Отчего же это могло произойти?
Тут объяснение кроется в тех душевных тайнах, которыми сопровождалось развитие в государе его личности реформатора, и в борьбе, которая в нем одном сосредоточилась между его личными взглядами, вкусами и принципами и между внушенными ему подозрениями против всего тогдашнего дворянского общества. Так что уже в начале его царствования было много драматичного в этом духовном мире Александра II, по натуре вовсе не готовившегося и не созданного для такой сложной духовной борьбы. Государь чувствовал себя во власти глухого раздражения против попыток, как я сказал, сочиненной либералами дворянской оппозиции; в то же время аристократической и сентиментальноутонченной натуре
