ежедневно. На этом и остановились, хотя государю это было неприятно. Он даже упомянул, что в прежние времена ни военный министр, ни министр иностранных дел не встречали затруднения жить всегда там, где жил государь.
24 мая
Вчера, после моего доклада, государь поехал из Царского Села в Петербург и потому доклад по дипломатической части принял уже в вагоне, во время пути. Подъезжая к городу, он сказал нам (Гирсу и мне), что ему предстоит две неприятные задачи: навестить двух больных подагриков – князя Горчакова и князя Барятинского – и отклонить одного от намерения ехать на конгресс, а другого от желания командовать армиями. <..>
Сегодня, приехав в Царское Село, я был приглашен к государю вместе с Гирсом. Тут услышал я от самого государя о результате его вчерашних визитов. Он объявил, что возвращается к прежнему предположению относительно распределения командования армиями в случае войны, т. е. что командование Юго-Западною или Среднею армиею будет поручено наследнику цесаревичу; что начальником его штаба будет Обручев. Затем государь прибавил: «А я предоставляю себе самому руководствовать действиями всех трех армий для связи между ними, и ты будешь у меня как начальник штаба, по званию военного министра».
Не знаю, радоваться ли или скорбеть о том, что князь Барятинский снова сошел со сцены. С ним было бы, конечно, много хлопот; но не менее неудобств и трудностей предвижу и при новой комбинации. Чем больше вдумываешься в ожидающее нас положение в случае войны, тем страшнее становится перспектива и тем сильнее желаешь избегнуть войны. При настоящей обстановке война была бы гибельна для России.
28 мая
Утром был, по обыкновению, в Царском Селе. <..> Сегодня же был вызван в Царское Село статс-секретарь Набоков, по случаю назначения его на место графа Палена министром юстиции. Пост этот нелегкий при настоящих обстоятельствах, и мне кажется, что Набоков едва ли будет в состоянии справиться с выпавшею на его долю задачей: отстоять либеральные начала нового нашего судоустройства и в то же время удовлетворить требования полицейского произвола.
Болезнь императрицы со вчерашнего дня возбуждает тревожные опасения. Плеврит усилился и превратился в сильное воспаление легких. Доктор Боткин не ручается за исход этой болезни, особенно ввиду непомерной слабости больной.
11 июня
Сегодня утром я не ездил в Царское Село, что было очень кстати, потому что чувствовал довольно сильную простуду. Однако ж пред обедом получил приказание приехать в Царское вечером. В 9 часов собрались у государя наследник цесаревич, великий князь Владимир Александрович, граф Адлерберг, Гире и я.
Прочли полученную телеграмму о вчерашнем заседании конгресса, протокол предыдущего (2-го) заседания и некоторые записки графа Шувалова с вопросами, требовавшими разрешения к завтрашнему дню. Все эти известия мало утешительны; государь раздражен, не в духе, продолжает говорить о неизбежности войны. При всяком случае я стараюсь напомнить, что как бы ни были для нас невыгодны условия настоящего конгресса, они все-таки будут несравненно менее тяжелы и унизительны для России, чем то, что ожидает нас в случае войны, после неизбежного поражения. Наши военные силы так расстроены войной, так разбросаны, что не предвидится никакого вероятия успеха.
22 июля
Общественное мнение в России настроено крайне враждебно правительству, особенно в Москве. Берлинский трактат возбуждает почти общее неудовольствие13. Причиной тому можно считать разочарование. Ожидали чего-то колоссального, и, когда мечты идеалистов не осуществлялись, когда явилась практическая действительность, все возопили на нашу дипломатию и на все правительство.
29 июля
Вчера было у меня совещание, по особому высочайшему повелению, для обсуждения вопроса о том, какие меры следует принять для противудействия тайным революционным и социалистическим кружкам, группирующимся преимущественно в университетских городах, а в особенности – Киеве, Одессе и Харькове. <..> Результатом нашего совещания было признание совершенной необходимости усилить средства полиции и жандармской части и затем принятия некоторых мер второстепенных.
4 августа
В последние дни было много толков по случаю происшествий в Одессе, где производилось в военно-окружном суде дело по политическому преступлению, [а] именно о вооруженном сопротивлении, оказанном полиции и жандармам при арестовании подозрительных личностей14. 24 июля вечером военный суд постановил строгий приговор: главный виновник Ковальский приговорен к смертной казни, другие – к каторжным работам и ссылке. Объявление этого приговора подало повод к уличному беспорядку; пришлось вывести войска; из толпы раздались выстрелы, которыми убиты два человека в толпе и ранены четыре солдата. <..> Вся эта история возбудила большое неудовольствие государя; приказано было вести дело самым решительным образом и привести приговор суда в исполнение неотлагательно. Казнь совершена 2 августа.
По поводу одесских происшествий получены были некоторыми лицами и здесь в Петербурге анонимные письма с угрозою убийства в случае приведения в исполнение смертного приговора над Ковальским. Такое письмо получил и я. Но первою жертвою мщения пал генерал Мезенцов, как шеф жандармов15.
6 августа
Вчера при докладе моем государю была, конечно, речь о несчастном происшествии с Мезенцовым. Государь очень озабочен положением дел. Решено ехать в Крым не чрез Одессу, а чрез Николаев.
8 августа
Я продолжаю получать анонимные предостережения и угрозы. <..> Тяжелое положение испытываешь в этой атмосфере, как бы пропитанной миазмами тайных замыслов и преступных попыток подпольной шайки невидимых врагов общества, посягающих не только на нынешние государственные порядки, но на весь общественный и даже семейный строй. До сих пор еще не выяснено вполне: есть ли эта шайка доморощенное проявление крайних политических учений, доведенных до фанатизма и абсурда, или тут действуют органы внешней, интернациональной организации. Во всяком случае, нет сомнения, что наши домашние злоумышленники находятся в тесной связи с заграничными руководителями.
31 декабря
Истекшая неделя, последняя в настоящем году, не представляла ничего замечательного ни в делах политических, ни в обыденной жизни. <..> В надежде на скорый конец всех проволочек со стороны Порты, генерал Тотлебен серьезно приготовляется вывести остающуюся часть армии из Турции. <..>
На днях получены сведения не совсем утешительные о положении дел в Закаспийском крае. Движения красноводского отряда в минувшее лето, по-видимому, не произвели выгодного для нас впечатления на кочевое туркменское население. Большие скопища текинцев[229] дерзко подошли даже к нашему Чикишлярскому приморскому посту16. Приехавший на днях полковник Генерального штаба Гродеков, отважно проехавший из Ташкента чрез Маймане и Герат до Астрабада, рассказывает, что соседние с Хорасаном туркменские племена сделались крайне дерзкими относительно русских и недавно захватили в плен некоторых наших солдат в самых окрестностях нового укрепления Чат, основанного Ломакиным при слиянии Сумбара с Атреком.
Предполагавшееся в прошлую среду совещание по студенческим делам не состоялось, по случаю внезапной болезни
