письмо от наследника цесаревича, который со всей откровенностью высказывает существующее в армии неудовольствие на главное начальство, потерявшее всякое доверие войск. Наследник убеждает государя принять лично командование армией, назначив меня своим начальником штаба. Государь, читая это письмо, прослезился. Мысль не новая; она высказывалась уже многими и доходила до самого государя. Казалось даже, что мысль эта улыбалась ему. Однако ж мы оба, граф Адлерберг и я, сочли долгом совести откровенно представить невыгодные стороны предположения, чтобы государь принял на себя лично исправление испорченного дела и всю нравственную ответственность за дальнейший ход кампании.
12 сентября
За утренним кофеем, в присутствии великого князя Владимира Александровича, государь снова завел речь о принятии им на себя командования армией. Видно было, что великий князь с тем и приехал сюда, чтобы словесными убеждениями подкрепить письменное заявление наследника цесаревича. Мне пришлось опять возражать против мнения обоих царевичей, будто стоит только государю облечься титулом главнокомандующего, чтобы все пошло как по маслу. Великие князья легко смотрят на вещи и не сознают всей затруднительности настоящего нашего положения. По их мнению, нетрудно будет отбросить Мехмета-Али к Шумле и в нынешнюю же осень покончить кампанию. Государь, однако же, не поддается соблазнительным убеждениям своих сыновей; он не отверг их окончательно, но сказал, прощаясь с сыном, что до прихода всех подкреплений еще более месяца, что еще есть время подумать и сообразить.
24 сентября
Войска не падают духом; однако ж слышится ропот на начальство. В России же этот ропот принимает характер общего неудовольствия; громко порицают и начальство армии, и самого государя. Не скрывают негодования на то, что должности в армии розданы великим князьям и принцам, как будто вся кампания ведется для того только, чтобы доставить случай членам царского дома украситься Георгиевскими крестами. Этот боевой почетный знак, так высоко ценившийся в общественном мнении, раздается теперь с такой щедростью, достается так легко, что начинает терять прежнее высокое значение. Злые языки, даже в свите государя, громко говорят, что война ведется по образцу красносельских маневров. Ходят слухи, будто в России, в самом Петербурге, намереваются подать государю адрес для убеждения его возвратиться в свою столицу.
1 октября
Телеграммы с разных пунктов театра войны неутешительны. <..> Государь очень тревожится за левое наше крыло. Однако ж сегодня же приказал великому князю Сергею Александровичу возвратиться в Главную квартиру наследника цесаревича. Вчера вечером и сегодня у государя вырвались выражения: «я сам распоряжусь», «я сам туда поеду». По всему видно, что у него поколебалось доверие к главнокомандующему и его начальнику штаба; он видит ясно их несостоятельность и, к крайнему прискорбию своему, не находит уже возможности поправить дело.
28 ноября
Наконец дожили мы до счастливой развязки нашего долгого и томительного выжидания – падения Плевны! Повсюду слышны возгласы «ура!» <..> По мере того как разъяснялось дело, все лица также прояснялись; все ободрились, поздравляли государя с счастливым концом. Сам государь как будто помолодел, тут же поздравил князя Витгенштейна [назначением] генерал-адъютантом, а Моравского – флигель-адъютантом.
Когда еще мы ехали верхом к редуту, государь подозвал меня и очень любезно, протянув мне руку, спросил: «А кому обязаны мы, что не бросили Плевну и теперь овладели ею? Кто 31 августа, после неудачных атак, подал первый голос против отступления?» Такой неожиданный вопрос несколько озадачил меня, но государь добавил: «Я не забыл этой заслуги твоей, тебе мы обязаны нынешним нашим успехом». Глубоко был я тронут таким вниманием государя; но еще более тронуло меня несколько спустя, уже на редуте, когда я стоял и разговаривал с генералом Обручевым и некоторыми другими лицами свиты, и государь, подойдя к нам, повторил при них сказанное мне прежде одному, а затем поздравил меня кавалером ордена Святого Георгия 2-й степени. Тут начались обычные поздравления и лобзания. Я протестовал сколько мог и со всей искренностью: что не считаю себя заслужившим такую награду, что мне совестно будет носить этот высокий знак боевых заслуг. Государь весьма любезно возразил: «Нет, я признаю, что ты заслужил вполне». Затем с улыбкой спросил: «А считает ли военный министр, что и я заслужил георгиевский темляк?»10 Восхищенные благодушием государя, все мы, окружавшие его, прокричали ему с неподдельным одушевлением «ура».
30 ноября
К завтраку приезжал великий князь главнокомандующий с своим начальником штаба. Было у государя совещание относительно предстоящего плана действий. <..> Между тем вся Главная квартира занята более всего приготовлениями к отъезду. Все суетятся и хлопочут о средствах переезда отсюда до первой станции железной дороги. <..> Отъезд государя назначен в субботу, 3 декабря, а приезд в Петербург – 10-го.
12 декабря
Более недели не имел возможности заглянуть в свой дневник; да и теперь нет досуга, чтобы записать подробности переезда от Брестовца до Петербурга. Постараюсь припомнить хотя в главных чертах. <..> 10 декабря – суббота. В Гатчине встретили государя великие князья Константин Николаевич, Павел Александрович, принцы Александр Гессенский и Мекленбург-Шверинский. В 10 ч<асов> утра приезд в Петербург. Многолюдная встреча с обычными криками «ура». В 1 ч<ас> пополудни в Зимнем дворце молебствие: мы, путешественники, – в походной форме. Получаю бесчисленные поздравления.
1878 год
12 января
Пока я был сегодня в заседании Военного совета, приезжал ко мне великий князь Константин Николаевич; позже он прислал спросить, буду ли я дома в 9 ч<асов> вечера. Разумеется, я сам поехал к нему: он продержал меня около часа, развивая свои соображения относительно радикального разрешения восточного вопроса. В сущности его идеи сходятся с теми, которые и я высказывал в последних совещаниях у государя. Но он берет дело шире и настаивает на полном изгнании турок из Европы, на обращении Константинополя в вольный город и открытии проливов. Великий князь сознавался, что он не имеет случая проводить свои мысли и потому передает их мне, прибавив, однако ж, что уже высказывал их графу Игнатьеву и графу Адлербергу.
14 января
Великий князь рассказал нам, что сегодня же утром он имел случай развить свои предположения самому государю, который, выслушав его, не высказал, однако же, никакого заключения. Иначе и быть не могло: кто знает характер и приемы государя, тот мог предсказать великому князю, что фантастические его проекты будут встречены одним молчанием.
21 января
Все последние дни прошли в лихорадочном ожидании известий из Адрианополя о ходе переговоров11. Каждый день мне приходилось быть у государя вместе с князем Горчаковым. Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры с тою целью, чтобы продолжать подвигаться вперед и иметь наслаждение вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его
